– Но разве он не предназначался для вас? Он же словно создан для того, чтобы отойти на покой и наслаждаться жизнью.
– Я отойду на покой только тогда, когда буду одной ногой стоять в могиле. Дом на Робб-стрит станет самым великолепным из всех. – Моя спальня и спальня Крисси окнами выходят на восток, туда, где на небе Демерары больше всего звезд.
– Мама, – заявила Крисси и скользнула между нами, в сотый раз бросив взгляд на Уильяма. – Думаю, мне не стоит уезжать в школу. Я должна вернуться в Демерару и больше помогать тебе, прежде чем обзаведусь собственным домом.
Это был даже не тонкий намек. И вдобавок Крисси захлопала ресницами.
Откуда такие отчаянные выходки? Крисси была хорошенькой и умной. Я хотела, чтобы она подружилась с Элизабет. Они примерно одного возраста. Возможно, одна наберется здравого смысла, а другая – умения радоваться жизни.
О боже.
Крисси снова улыбнулась моему крестнику. Дочери рано было думать о мальчиках или мужчинах. Крисси четырнадцать, ей предстояло поступить в Кенсингтон-хаус. Получив образование, она могла бы править миром или по крайней мере управлять тем, что создала я.
Уильям похлопал ее по руке, как добрый друг, которым он и являлся.
– О, Доротея Кристина, у тебя впереди много лет, прежде чем действительно придет пора задуматься об этом.
В груди стало тепло от веселья, но я не осмелилась дать ему волю. В Крисси была капля дерзости. Она росла, слушая россказни Катарины о компромиссах и интригах времен ее жизни в Лондоне. Моя Крисси была достаточно смелой, чтобы попытаться залучить в свои сети принца. А хотелось бы, чтобы она вела себя примерно, когда мы встретимся с моим принцем в Лондоне.
– Мама? – Крисси дернула меня за руку. – У тебя такой задумчивый взгляд…
– О. Я думала о Кенсингтоне. Школа Кенсингтон-хаус для юных леди. Тебя будут обучать языкам и ведению счетов вдобавок к математике и чтению. И Хенни тоже учится там.
– Твоя мама права. – Уильям взял меня под руку. – Ее пожертвования поддерживают школу.
«Пожертвование» было модным словечком, обозначавшим инвестиции. У меня имелось больше денег, чем кто-либо мог сосчитать. Я рискнула, отказалась от части принципов, заложила душу – и победила мужчин Демерары.
Они не сумели меня остановить. Я искупила вину, пожертвовав деньги на школы для свободных цветных, но нельзя было отрицать, что я стала той, кого сама всегда ненавидела: рабыней, которая считала себя лучше других рабов.
Мимо шли чернокожие, такие, как я, спешили на работу в порт. Вольные люди. Каждый из моих рабов тоже мог получить свободу. Каждый знал, какую сумму нужно накопить для выкупа, – сорок фунтов. Я все им объяснила и убедилась, что все поняли. Мир менялся. Отмена рабства была не так уж далека, не то что смешение белого и черного мира.
Крисси замедлила шаг, увидев солдата в красном мундире, который приподнял шляпу.
Хенни и Крисси в Демераре были близки. Я жалела, что Хенни не хочет остаться в Кенсингтон-хаусе. Она уговорила меня присмотреться к школе Мэрилебон, где отлично преподавали музыку. У Хенни был ангельский голос. В Кенсингтоне не имелось специального учителя. Я надеялась, что этот визит изменит мнение внучки и мои девочки останутся вместе в Кенсингтоне.
Крисси задержалась, обмахиваясь веером и поглядывая на другого мужчину в алой форме.
– Крисси, идем!
Дочь надула губы, но послушалась.
Хотелось бы, чтобы у нее было больше здравого смысла.
– Уильям, мы сегодня поедем в Королевскую академию Инвернесса? Мне нужно записать туда двух Коксоллов и одного Робертсона.
– Нет, сегодня вы все для начала обустроитесь. А в академию – завтра.
Просияв, Гарри потянул отвороты своего коричневого пальто.
– Мальчикам там понравится. Георг Третий вручил Академии королевскую грамоту. Вот сама посмотришь, мама. Это прекрасная школа.
Вся моя жизнь проходила под сенью влияния короля Георга – тут и города, названные в его честь, принц – его сын, и вот теперь я плачу ему за образование своей плоти и крови.
Принца Уильяма я увижу на банкете. На сей раз – не в роли прячущейся по углам мыши. Мое состояние это гарантировало. Сотни контрактов домоправительниц, лучшие ремесленники, плодородная земля сделали меня одной из богатейших женщин Демерары.
Когда я увижу его, принца, что первым тронет мое сердце – воспоминания о былом или его разговоры о «счастливых неграх»? Келлс не просто завидовал моему роману с сыном короля, он говорил правду. Принц изменился, он произносил речи в поддержку рабства, достойные самого жестокого плантатора.
Как сказать правду сыну его величества, если твои руки тоже испачканы?
Слова придут сами. Как приходили всегда, мудрыми они были или нет.
