Новая администрация, подчиненная Фейсалу, от Акабы до Дамаска поначалу функционировала спокойно и хорошо. Но едва стихли приветственные клики, как Сирию снова раскололи политические разногласия, обостренные франко-британской декларацией от 7 ноября 1918 года, объявленной почти одновременно с перемирием, концом войны с Германией. Обращенная к народу Сирии и Ирака, декларация с виду обещала «установление национальных правительств и органов управления, власть которых будет вытекать из инициативы и свободного выбора местного населения», но она также определяла, что в то время как восточная Сирия будет управляться лордом Алленби, так называемая Оккупированная вражеская территория – Запад, сирийское побережье и Ливан – переходит под французский контроль. Вроде бы параграф о самоопределении включал в себя торжественное обещание союзников, и Фейсалу было сказано, что такое разделение – чисто временный организационный ход. Он направился на Парижскую мирную конференцию в полной уверенности, что обещание будет выполнено. Среди сотен делегатов и тысяч советников, клерков и машинисток, толпившихся в Париже между январем и июлем 1919 года, были Гертруда, Лоуренс и Фейсал. Премьер-министры, министры иностранных дел, президенты, принцы и короли приезжали с каждым пароходом и с каждым поездом, а с ними просители от народов, желающих стать нациями, стран, желающих знать свои границы, свиты из администраторов и военных представителей, мировая пресса, лоббисты тысячи и одного дела. Как писала Маргарет Макмиллан в своей книге «Миротворцы»: «В течение шести месяцев… Париж был для мира одновременно правительством, апелляционным судом, парламентом и средоточием страхов и надежд». Под председательством Вудро Вильсона, Ллойд-Джорджа и Клемансо происходила ликвидация обанкротившихся империй и решение более ключевых вопросов, в частности: должна ли Германия и ее союзники понести наказание и платить, или их следует перестроить? Гертруда замечала:
«В нашей стране [Великобритании] наблюдалось растущее безразличие великой демократии к проблемам слишком далеким, чтобы их легко было понять, в сочетании с благородным демократическим порывом дать всем расам равные возможности и угрызениями совести за то, что Запад не может не считать себя виновным в эксплуатации Востока. Война… вызвала к жизни блестящее сотрудничество в Индии, доблестные действия арабов плечом к плечу с армиями лорда Алленби, и принципы мира, провозглашенные президентом Вильсоном, воспринимались лишь как признание заслуг в общем деле.
В наш трудный час силы Азии были призваны для борьбы, в сущности, за европейские свободы, Восток позвали на советы войны, а арабское королевство числили среди союзников».
Мир истощил свои силы и страдал от пандемии гриппа, которая, начавшись в Европе, убила в конечном счете 27 миллионов ослабленных и увечных – вдвое больше, чем сама война. Одной из первых ее жертв был сэр Марк Сайкс, умерший на конференции. Интересно, кстати, задуматься, не разнесли ли с собой вирус возвращающиеся по домам делегации.
Гертруда, уже на треть прошедшая свой последний тяжелый год с А. Т., остановилась в отеле «Мажестик», самом большом из пяти, занятых делегацией Британской империи возле Триумфальной арки, социальном центре конференции. Золоченый отель, облюбованный до войны богатыми южноамериканками, покупающими в Париже моды нового сезона, «Мажестик» обычно славился превосходной кухней и сервисом. Сейчас же здесь подавали плохой кофе и пережаренную еду британских привокзальных гостиниц: персонал отеля был заменен британскими служащими из отелей центральных графств Англии – предположительно, мера против проникновения шпионов. А Гертруда так мечтала о восхитительной бараньей ноге… И не только еда напоминала делегатам о школе: каждому прибывшему гостю выдавали книжку правил гостиницы. Еда подавалась в определенные часы, за напитки требовалось платить отдельно, в номерах не готовить и мебель не портить.
Разумеется, с момента прибытия Гертруда оказалась в своей стихии. Планы уехать, как только появится А. Т., были отставлены. Намеченный тур на автомобиле с отцом пришлось отложить, но он приехал в Париж с ней повидаться. 7 мая Гертруда написала:
«Я попала в мир такой изумительный, что до сих пор ничего не сделала, только глазею на него, неспособная ни слова нанести на бумагу. Наши восточные дела сложны так, что никакими словами не передать, и пока я сюда не приехала, никто не мог изложить месопотамскую сторону вопроса из первых рук. Магнаты были крайне добры… они все меня уговаривали остаться, и думаю, что в данный момент это и есть мое дело».
Ее друг и корреспондент Чирол тоже приехал на конференцию и сразу нашел Гертруду. У них тут же завязался разговор, который тянулся неделями.
