Ллойд-Джордж задавал тщательно продуманные вопросы, показывающие, какой большой вклад внесли арабы в победу союзников, но президент Вильсон спросил только, предпочли бы арабы быть под одним мандатом или несколькими. Фейсал проявил огромную сдержанность и дипломатичность. Ллойд-Джордж ему ранее посоветовал в Лондоне, что, если его спросят, чей мандат он бы предпочел, лучше «прицепить свою колесницу к звезде президента Вильсона»: Америка – единственная страна, способная не дать Сирии уйти под французский мандат. Фейсал выполнил этот совет буквально, но снова был разочарован, когда они с Лоуренсом впоследствии побывали у Вильсона. Американский президент отвечал уклончиво, а вскоре вообще вывел Америку из этих переговоров. Когда американская общественность потеряла интерес к Ближнему Востоку – а это вскоре произошло, – дело арабов было проиграно.
Если Гертруда становилась все резче и нетерпимее к дуракам, то совершенно то же можно было отнести и к Лоуренсу. Оба они бывали очаровательны с теми, кто им интересен: с пустынным кочевником или западным государственным мужем, – но могли быть и до неприличия грубы. Недавно Гертруда лишила дара речи всех собравшихся за званым обедом в Багдаде, заметив перед своим коллегой и его юной английской невестой: «Почему это многообещающие молодые англичане женятся на таких дурах?» Когда соседка Лоуренса за столом во время Парижской конференции нервно сказала: «Кажется, мои слова вас мало интересуют», Лоуренс ей заметил, что она сильно ошибается: «Они меня не интересуют совсем».
Неспешный темп конференции раздражал и Гертруду, и Лоуренса, и они решили заняться собственными делами. Чирол помог им организовать ужин в доме парижского издателя «Таймс» Уикэма Стида. В гости позвали достаточно много влиятельных французских журналистов. Все говорили по-французски, в том числе и Лоуренс, в юности долгое время проведший в Бретани. В письме от 26 марта 1919 года Гертруда писала:
«После ужина Т. Э. Л. точно объяснил ситуацию между Фейсалом и его сирийцами с одной стороны и Францией – с другой и очертил программу возможного соглашения без проволочек – главного дефекта предложения направить туда комиссию. Сделал он это восхитительно. Его обаяние, простота и искренность произвели глубокое впечатление и убедили его слушателей. Вопрос теперь состоял в том, поздно или нет убеждать Кэ д’Орсэ и Клемансо, и вот это мы сейчас обсуждаем».
Своему прежнему коллеге по арабскому бюро Обри Герберту Гертруда писала из Парижа:
«Боже мой, они превращают Ближний Восток в такую жуткую трясину! Я не сомневаюсь, что получится куда хуже, чем было до войны, – кроме Месопотамии, которую, может, мы сможем уберечь от общего хаоса. Это как в кошмаре, когда ты предвидишь все ужасы, которые сейчас произойдут, и не можешь руку поднять, чтобы их остановить».
Конечно, Гертруде было очень интересно увидеться с Фейсалом, героем восстания, человеком, который так или иначе будет одним из ведущих игроков на Ближнем Востоке. Она слишком поздно приехала и его речи не слышала, но Лоуренс представил их друг другу, и ее симпатия к этому человеку возросла. В своей обычной белой одежде, расшитой золотом, с церемониальным кинжалом, с видом величественным и таинственным, Фейстал принадлежал к тому типу пустынных арабов, который всегда ее привлекал. Но в нем было еще многое: теплота и юмор, контрастирующие с задумчивым взглядом раскосых карих глаз, для нее оказались неожиданны. «Простите, – сказал Фейсал с улыбкой, когда была использована аллюзия о войне за Святую землю, – а кто из нас победил в войнах крестоносцев?» Ветеран тридцати трех лет, знающий войну и предательство и оттого задумчивый, никогда не бывший совсем здоровым, он выглядел суровым и изможденным от постоянной работы на пределе своих сил и за ним. Брови и усы у него были густые и черные, но в коротко стриженной бороде уже проглядывала седина. Лоуренс рассказал Гертруде о страсти Фейсала к арабской поэзии и о том, как они часами вместе слушали декламацию од. И еще о том, как блестяще Фейсал играет в шахматы, и о его загадочной слабости, из-за которой он иногда, возглавляя войска в бою, падал без сознания и его приходилось выносить с поля.
Глубоко впечатленная и надеющаяся, что французы не помешают Фейсалу стать королем Сирии, Гертруда попросила о беседе с ним. Пару часов они разговаривали, пока он позировал Огастесу Джону, снявшему в Париже студию, чтобы написать портреты наиболее интересных ему делегатов. Среди бумаг Гертруды есть запись без даты и названия двух ранних бесед с Фейсалом, одна из которых состоялась в Париже:
