Таким образом Его Императорское Величество во имя блага и процветания Святой Империи, во имя восстановления мира и единства и для того, чтобы показать снисходительность и особую милость Его Величетва, даровал избирателю Саксонии, пяти княжествам и шести городам время милости, начиная с сего дня до 15 апреля следующего года, за которое они могут решить, исповедать или нет учение вместе с христианской Церковью, Его Святейшеством папой, Его Императорским Величеством, другими избирателями и вельможами Святой Римской Империи, другими христианскими правителями и оказавший фундаментальное влияние на все евангелическое христианство членами вселенского христианства, пока не будет созван общий совет.
Слушая все это, Кати нервно сжала руки. „Этот документ — настоящий ультиматум“, — сказала она в тот момент, когда Лютер закончил чтение.
„Правильно“.
„А что будет, если ты и другие евангелисты не подчинятся?“ „Начнется гражданская война, и если мы потерпим поражение, то многие из нас сгорят на костре. Георг уже заранее облизывается!“
Кати вытаращила глаза. Начиная с октября, она считала месяцы по пальцам. „Это значит, что осталось лишь семь месяцев, за время которых ты можешь подчиниться“.
„Правильно. Против нас выступят огромные силы. Представь себе несколько протестантов в Германии, Голландии и Дании да еще в нескольких местах против Римской Империи! Такое соревнование невозможно. Наше единственное прибежище — Бог“.
„А чем все вы занимаетесь теперь?“
„Меланхтон пишет книгу, направленную против
Проходили месяцы, и Кати старалась использовать до отказа каждую минуту. Кабинет мужа превратился в тронный зал, и она следила за тем, чтобы ему не мешали. Он постоянно был занят переводом Библии и пересмотром перевода Нового Завета.
Как-то раз поздно вечером в субботу Кати увидела, как Лютер штопал свои штаны. „Ты не должен этого делать!“ — воскликнула она.
„Почему нет? Фридрих Мудрый всегда собственноручно чинил свои штаны. Чем я лучше избирателя?“
„Дело не в этом, миру нужна каждая минута твоего времени. Кроме того, чинить твою одежду — это мое дело“.
На следующее утро, когда Кати одевала маленького Ханса в церковь, она неожиданно вздрогнула. Из его кожаных штанов был вырван большой клок. Показывая это мужу, она сказала: „Как ты думаешь, что случилось? Естественно, это не от того, что он скатился по перилам“.
Лютер повесил голову. „Не вини Ханса. Мне нужна была заплатка, а его штаны подходили к моим. Да и потом Иисус учил нас, что новые заплаты не приставляются к старой ткани! Мне очень жаль. Я куплю ему новую пару“.
„Ах, Мартин, Мартин“, — простонала она беспомощно.
Когда багровые и золотые листья на виттенбергских дубах и вязах стали медленно опадать и воздух похолодал, плечи Лютера начали сгибаться. Роковой рубеж, установленный императором, 15 апреля, приближался, теперь от него отделяли лишь несколько месяцев. Да, Иоанн Стойкий и другие протестанты держались.
„Если Бог не сотворит чуда, прольется много крови“, — сказал Лютер, сидя за столом. Он покачал головой.
„Как ты думаешь, император пойдет на компромисс?“ — спросила Кати.
„Никогда! Если он позволит протестантам сохранить свою веру, Римской Империи придет конец“.
Спустя две недели пришло известие о том, что мать Лютера серьезно заболела. „Тебе нужно навестить ее“, — сказала Кати.
„Но я не могу. Помни, я по-прежнему вне закона“.
„Ей будет приятно тебя увидеть“.
„Конечно. Но тем не менее я не должен рисковать своей жизнью“.
С явной неохотой Лютер утешил себя тем, что послал матери письмо. Он напомнил ей слова Иисуса, Который сказал: „Я победил мир“. Затем он продолжал: „Все мои дети и Кати молятся за тебя. Кто-то из них плачет, кто-то говорит за едой: „Бабушка очень больна“.
Это время было особенно трудным для Лютера, потому что совсем недавно он потерял отца.