Кати ждала, и сердце ее забилось так громко, что его удары напоминали стук копыт бегущей лошади. Она разглядела три тени, приблизившиеся к телеге, и то, как они скрылись в ней. В тот же самый момент раздался храп аббатисы.
Слушая и приглядываясь, Кати проследила, как еще четыре тени спрятались в телеге. Храп за стеной стал регулярным. Хриплые
Наконец среди криков совы и далеких завываний волка Кати различила долгожданный свист:
Кати осторожно открыла окно, стараясь не издать ни звука. Ободренная свистом, она начала выбираться. Она уже перенесла ногу через подоконник, когда дверь с грохотом открылась. Ее напуганный взгляд наткнулся на аббатису. Она была бледна, как привидение, и желтое пламя свечи освещало ее лицо.
„Поди сюда, сестра Катерина!“ — прокричала она. Удивительно, но в ее голосе был оттенок какой-то странной теплоты.
Кати похолодела, и горло у нее пересохло. Она боялась, что сердце выпрыгнет у нее из груди. Она не могла сдвинуться с места.
„Подойди сюда, сестра Катерина!“ — повторила аббатиса.
Кати попыталась повиноваться. Но ее будто парализовало.
Тогда тетя кинулась к ней. Она горячо обняла ее и между рыданий прошептала: „Ах, Кати, как бы мне хотелось бежать с тобой! Пожалуйста, прости меня, я притворялась, будто сплю. Я старая любопытная женщина, и мне легко притвориться храпящей! Я с самого начала слышала все ваши разговоры с Аве. Я знала обо всех ваших планах. Стены в этом здании слишком тонкие“. Она вытерла глаза.
„Это я взяла у тебя еретический трактат о браке. Я верю, есть такая возможность, он может — я сказала может — быть прав“. Она направилась к двери. „Подожди меня, я вернусь“.
Вернувшись из своей кельи, аббатиса принесла шаль. Это была длинная тяжелая шаль кремового цвета. „Эта шаль принадлежала твоей матери. Ее связала наша бабушка. Моя сестра завернула тебя в нее, когда ты родилась. Сегодня холодно. Закутайся в нее. Когда ты доберешься до Виттенберга, ты можешь покрывать ей свою голову, пока не отрастут твои прекрасные рыжие волосы. Я до сих пор помню хорошенькие кудряшки на твоей головке, когда ты была маленькой“. Она крепко обняла Кати, поцеловала ее в обе щеки и прошептала:
Удержав равновесие на крыше сарая, Кати оглянулась на окно своей кельи. Ее взгляд встретился со взглядом тети. Затем тетя домахала ей, почесала подбородок и утерла слезы.
Из-за длинного платья Кати с трудом влезла в телегу. При свете луны она разглядела, что почти все место возле пустых бочек было занято. Однако в задней части телеги нашелся свободный уголок. Там она и свернулась между трех бочек.
Кивнув каждой монахине, Коппе считал:
Теперь я укрою вас холстом. Помните, вы обязаны вести себя тихо. Старайтесь даже дышать тише!“
Дав указания, он натянул холст и хлестнул лошадей.
Несмотря на холст, Кати замерзла и еще раз мысленно повторила благодарность за шаль. Она поплотнее завернулась в нее и попыталась отдохнуть. Долгое время царила полная тишина. Вдруг ее нарушило хихиканье. Кати вздрогнула. Смех шел со стороны Эльзы, которая была спрятана в передней части телеги. Эльза хихикала по любому поводу, и смех ее был заразительным. Она смеялась, стоило ей пролить молоко, она смеялась, когда муха садилась на нос священника во время мессы, она даже смеялась, когда аббатиса велела ей жить на хлебе и воде, не выходя из кельи в течение недели.
Неожиданно телега резко остановилась. „Соблюдайте тишину! — пригрозил Коппе. — Мы недалеко от границы. Если меня поймают с телегой, полной монахинь, меня казнят. Помните, у меня есть жена! Когда мы пересечем границу и въедем в Эрнестинскую Саксонию, можете хихикать, сколько вам угодно. Вы можете даже петь. Но сейчас каждая из вас должна соблюдать тишину“.
