Постепенно колеса телеги замедляли ход. Кати отвлекалась молитвами. „Господь, направь нас. Помоги нам. Научи нас. Сделай нас полезными“, — просила она. Ей показалось, что прошла целая вечность, но все же телега наконец остановилась, и сонный мужской голос прокричал: „Стойте!“ Потом на какой-то страшный момент вновь наступила тишина, а затем голос сказал: „Снимите холст!“
Кати бессознательно до боли сжала руки.
„А вы чувствуете запах? — спросил Коппе. — Телега полна пустых бочек из-под сельди. Разве вы не чувствуете?“
„Да, я чувствую. Этот запах напомнил мне о голоде. Великий пост довел меня до такого состояния, что я с удовольствием бы съел целую сельдь — с костями, хвостом, плавниками, глазами и всем прочим“.
„Друг, если б у меня осталась хоть одна рыбешка, я бы дал ее тебе, — засмеялся Коппе. — Но я всех их оставил в Нимбсхене. Пост закончился, и монахини изголодались“.
„Да-да. Проезжай“.
Проехав еще несколько миль, телега остановилась у подножия холма. Коппе отдернул холст. „Теперь можете дышать свободней и смеяться, сколько вам угодно“, — смеясь, объявил он. Ответом ему было молчание. Большинство бывших монахинь уснуло.
Начинался рассвет, и темная линия Торгау появилась на горизонте. Кати переполняли чувства. Казалось, что каждый золотой лучик красного шара касался ее. „Проснитесь! Проснитесь! — кричала она. — Это пасхальное утро! Иисус воскрес из мертвых в этот день, и с нами произошло то же самое“. После того как все потянулись или зевнули, она сказала: „Давайте отпразднуем нашу свободу пением“. Она начала пение с третьего куплета известного гимна святого бернара. С энтузиазмом все подхватили:
Еще через час телега остановилась в предместьях Торгау. Здесь трое монахинь покинули остальных, чтобы присоединиться к родителям, ожидавшим их.
Спустя какое-то время Коппе направил лошадей к покосившемуся деревянному дому. „Мы проведем день здесь и отправимся в Виттенберг во вторник утром. Вы сможете поесть и отдохнуть“, — сказал он.
В тот же день, когда Кати откликнулась на стук в дверь, она увидела длинный, ломящийся от блюд стол. Многочисленные тарелки были заполнены колбасами, сельдью, жареной крольчатиной. В огромной супнице исходил ароматным паром овощной суп. Кати внутренне рассмеялась, обратив внимание на то, как хозяин и его жена старались не замечать их. Она догадывалась, что девять бритых голов выглядели довольно странно. Она заканчивала последний кусок колбасы, когда открылась дверь и вошел скуластый мужчина.
„Меня зовут Габриэль Цвиллинг. Я бывший монах и близкий друг доктора Лютера, — важно заявил он, сняв берет с птичьим пером. — Для меня будет огромным удовольствием доехать вместе с вами до Виттенберга. Если у вас есть вопросы, вы можете их мне задать“.
„Где мы остановимся, добравшись туда?“ — спросила Кати.
„В Черном монастыре“.
„А что это такое?“ — спросила Аве фон Шенефельд с полным ртом капусты. На ее лице явно читалось сомнение.
„Да, в Черном монастыре! Это монастырь, в котором доктор Мартин, я и другие монахи раньше жили. Он называется Черным монастырем, потому что монахи были одеты во все черное. А на самом деле он построен из красного кирпича“.
„Но вы же одеты не в черное“, — возразила Кати.
„Да, когда я познал спасение только через веру, я снял свое облачение. Мы с фон Карлштадтом радикалы. Мартин более дипломатичен. Он все еще носит черное“.
Пока Кати отдыхала, ее мысли снова и снова возвращались в Нимбсхен.
Ранним утром во вторник, после того как девочки забрались в телегу, Цвиллинг уселся впереди. „Вы вступаете в новый мир, — сказал он им, пока они ждали Коппе. — Доктор Лютер просил меня объяснить кое-что, чтобы новая жизнь не шокировала вас. Как вы знаете, он профессор Виттенбергского университета. Он очень занятой человек. Помимо сочинения трактатов он проповедует, проводит диспуты и прилагает огромные усилия, чтобы успокоить радикалов. — Он снова рассмеялся. — Не говорите ему, что я раскрыл вам эту тайну, но ему отчаянно нужна жена. Он уже два года не застилает кровать!“
