Но сам Донато не мог даже допустить мысли о том, что его усилия окажутся напрасны. С утра до вечера им владело одно только стремление — вперед, вдогонку за ускользающей целью, которая казалась так близка, но почему-то день за днем путники ее не достигали. Он все время подгонял проводника, требуя от него выбрать более короткий путь, но Ярец уверял, что по другой дороге ехать опасно, там дикие места, где рыскают стаи волков. Ночевали ездоки где придется: иногда в небольших хуторках, шалашах, а если таких не было на пути, то натягивали шатер, который возили за собой на вьючной лошади.
Донато почти не разговаривал со спутниками и даже не смотрел на них, всецело поглощенный своими мыслями. Ночью, забываясь тяжелым сном, он чаще всего видел Марину, которая протягивала к нему руки и звала, недоумевая, почему он уехал от нее, а он пытался объяснить, что не было у него другого выхода, но не мог вымолвить ни слова, потому что голос у него во сне пропадал.
Пару раз небольшой отряд останавливали татары, но это были слуги местного бея, и они отпускали путников после предъявления дорожной грамоты. Проводник говорил Донато, что такое миролюбие татар объясняется тем, что ездоки следуют точно за «фряжским обозом», а если бы отклонились от пути, то им бы басурманы не поверили.
— Где же этот обоз, черт возьми?! Когда мы наконец его догоним? — досадовал римлянин. — Он все время исчезает, как мираж в пустыне!
— Видно, быстро идут фряги, быстрей, чем мы думали, — объяснял Ярец.
А потом путникам встретились татары, которых не остановила предъявленная грамота. Это были уже не стражники, не воины и не слуги, а охотники за людьми, поставлявшие живой товар на невольничьи рынки. В первую минуту Донато подумал, что все кончено, что злой рок расставил ему новую ловушку, но потом быстро разобрался, что надежда на спасение не утрачена: разбойничий отряд оказался невелик, всего лишь шесть человек. Но, вероятно, татары, увидев четверых всадников, решили, что это купцы, отставшие от каравана, с которыми дорожным людоловам справиться будет нетрудно. Однако скоро они поняли, что имеют дело с воинами, закаленными в битвах. Отражая и нанося удары, Донато краем глаза посмотрел на Ярца и отметил, что славянин дерется не хуже генуэзцев. Когда Донато проткнул мечом одного противника, а Ярец зарубил саблей другого, разбойники, лишившись численного преимущества, ускакали в заросли. Римлянин успел уложить еще одного из них, выстрелив из арбалета.
— Метко стреляешь, — заметил Ярец. — Видно, ты у фрягов боец не из последних.
— Да и ты хорошо дерешься, — сказал Донато и тут же обеспокоился, заметив, что Галеотто едва держится в седле и его левый бок окровавлен. — А ты, кажется, ранен не на шутку?
Рана оказалась слишком опасной, чтобы перевозить парня на лошади, но и оставлять его здесь, в разбойничьем месте, было рискованно. Никколо и Донато перевязали раненого, а Ярец предложил:
— Давайте повернем в левую сторону, там уже начинаются русские земли, а по пути есть хутор моего родича Тырты. Я давно там не был, но, дай Бог, чтобы за эти годы татары его не разорили. Если хутор на месте, так и мы там отдохнем, и раненому найдется приют и врачевание.
Ничего другого и не оставалось, как только ехать к ближайшему хутору — тем более что день клонился к вечеру. Галеотто пришлось привязать к седлу, а Донато и Никколо поддерживали его с двух сторон.
Последние отблески заката исчезли за горизонтом, когда путники наконец добрались до хутора. Во дворе просматривалось несколько строений, темные кроны деревьев упирались в посеребренное луною небо. Раздался громкий собачий лай, и на пороге деревянной избы тут же появился бородатый мужик со светильником в руке.
— Кто здесь? — раздался его густой, чуть надтреснутый голос.
— Тырта, это Ярец! — отозвался проводник. — А со мной трое фрягов, один ранен.
— Ярец! Ты живой? Ну, слава Богу! Это когда же мы виделись в последний раз?
Обнявшись, родичи переговорились между собой быстро, приглушенными голосами, — так что Донато, хоть уже и научился славянскому языку от Марины, сейчас ничего не понял.
Хозяин, посторонившись, пустил гостей в дом. Галеотто перенесли на лежанку возле печи, и Тырта хотел позвать к нему бабку-знахарку, но лечение раненому уже не понадобилось: придя в себя на несколько коротких мгновений, генуэзец захрипел, у него пошла горлом кровь, и предсмертная судорога сковала его тело.
— Преставился, бедняга, — вздохнул Ярец и перекрестился.
Никколо закрыл глаза мертвому товарищу, а Донато сказал:
— Надо похоронить его по-христиански. Жаль Галеотто, он был хорошим солдатом.
— Похороним, но только утром, — отозвался Ярец. — В темноте хоронить негоже, да и устали мы все, измучились, отдохнуть бы надо.
Тырта повел гостей во вторую комнату, где стоял один топчан и лежало несколько охапок сена, покрытых мешковиной.
— Вот такие у меня хоромы, — объявил хозяин и усмехнулся, обращаясь к Ярцу: — Не знаю, подойдут ли они твоим важным господам.
— А они сейчас любому хлеву будут рады, — тоже насмешливо ответил Ярец.
