— Да. Он говорил, что раскаивается в своей суровости, жалеет тебя и просит вернуться в родной дом, — волнуясь, ответила Марина. — Его последние слова были о тебе.
Рузанна молча отвернулась и отошла в сторону. Плечи ее задрожали. Настоятельница, прошептав молитву, три раза перекрестилась.
А уже через несколько мгновений Рузанна опять повернулась к собеседникам, и лицо ее казалось спокойным, хотя глаза слегка покраснели от пролитых слез. Такое самообладание было не свойственно ей раньше.
— Спасибо, что выполнила его волю, — кивнула она Марине. — Жаль, что Таисия не смогла или не захотела позвать меня на похороны моего отца. Но ты-то тут ни при чем. Я рада видеть тебя и других домашних. Мужчины пусть идут ночевать в мужской монастырь, там их примет отец Николай. А ты переночуешь в моей келье. Я правильно говорю, матушка Ермиона? — обратилась она к настоятельнице.
— Правильно, сестра Руфина, — был ответ. — Соболезную твоему горю и буду молиться за упокой души твоего родителя.
С этими словами игуменья направилась к часовне, сделав знак другим монахиням, стоявшим чуть поодаль, следовать за ней.
— Значит, ты теперь сестра Руфина? — Марина быстро взглянула в большие строгие глаза дочери Андроника и тут же отвела взгляд.
— Да, я приняла новое имя, когда окончательно решила начать новую, чистую жизнь.
— Но ведь другое имя не помешает тебе вернуться домой? — с надеждой спросила Марина.
— Нет, домой я не вернусь никогда. — Рузанна медленно покачала головой.
— Но почему?
— Знаешь, дитя мое, этого так быстро не объяснишь, — вздохнула сводная сестра. — Уже поздно, пойдем поужинаем, а после трапезы ты заночуешь в моей келье, там и поговорим.
Рузанна сдержанно кивнула Филиппу и другим гостям мужского пола, взяла Марину за руку и повела к хижине, из которой доносился запах свежего хлеба.
— У нас строгая трапеза: хлеб, соль, вареные овощи и немного оливкового масла. Тебе будет непривычно после домашней еды.
— Ничего, я так проголодалась в дороге, что мне сейчас любая еда покажется лакомством, — улыбнулась Марина. — А ваш монастырский хлеб так аппетитно пахнет.
— Да, у нас сестра Конкордия — хороший пекарь, даже из скудных запасов изготовит вкусную выпечку.
В узком домике, служившем трапезной, за общим столом сидели десять монахинь во главе с настоятельницей. После долгой молитвы приступили к ужину. Под придирчиво-любопытными взглядами обитательниц киновии Марина чувствовала себя скованно и старалась есть так же неторопливо, как они, сдерживая свой аппетит и опуская глаза долу.
Лишь оказавшись вдвоем с Рузанной в ее келье, девушка вздохнула с облегчением и, уже не испытывая необходимости контролировать каждый свой шаг и каждое слово, спросила:
— Наверное, трудно здесь жить под постоянным присмотром общины? Тебя не гнетет такая несвобода, надзор? Мне кажется, я бы так не смогла.
— Ты еще слишком молода, Марина, чтобы судить об этом, — строго заметила Рузанна. — Иногда внешняя несвобода нужна, чтобы укреплять дух. Человек слаб и не всегда умеет избежать искушений по собственной воле. Но когда правила, внушенные суровым окружением, становятся привычкой, их выполнять легко.
В словах Рузанны Марина почувствовала скрытый смысл. Задумчивый взгляд молодой монахини был устремлен куда-то вдаль, в то самое прошлое, где остался ее тайный грех, о котором, как она думала, Марине ничего не известно.
— Хорошо, хоть в келье ты можешь побыть наедине с собой, — заметила Марина, осматривая тесную темную комнату с крошечным окном вверху.
— Но не всегда так было, — слегка улыбнулась Рузанна. — Это теперь мне отвели келью за мое терпеливое послушание и хорошее знание священных книг. Кроме меня только матушка Ермиона и сестра Феодора живут в отдельных кельях, остальные — в общей. Но что хорошего оставаться наедине со своими мыслями и воспоминаниями? Меня они только терзают, и я стараюсь загрузить себя трудами и молитвами.
— Но теперь, когда Андроник сам раскаялся, что поступил с тобой сурово, и позвал тебя домой, теперь-то тебе зачем продолжать такую трудную жизнь среди чужих людей? Не лучше ли вернуться в Кафу, в родной дом? Все домашние будут тебе рады!
— И Таисия тоже? — усмехнулась Рузанна и тут же помрачнела. — Впрочем, дело не в ней. Даже если бы твоя мать меня обожала, я бы не вернулась в родной дом. Андроник отправил меня в монастырь за мои грехи и, поверь, сделал это справедливо. Только праведной жизнью и трудами я заслужу у Бога прощение.
— Если и был у тебя какой-то грех, то ты его уже давно отмолила, и пора вернуться домой, — не унималась Марина. — В Кафе тоже много богомольных женщин, которые все дни проводят в церквах, ты можешь быть среди них. Но зачем же обязательно жить в таком отдалении, в пустынном месте? Ведь это же, наверное, опасно.
