В его глазах заблестели искры не то удивления, не то гнева, и Марина, невольно отступив на шаг, воскликнула:
— Наверное, ты сейчас готов убить меня прямо на этом месте!
— Какая ты еще маленькая дурочка. — Донато вздохнул и покачал головой. — Я рассказал тебе о сокровищах потому, что верю тебе, верю в твою любовь. А ты сейчас пытаешься со мной играть, проверяешь мои чувства. Но я сто раз готов повторить, что люблю тебя! Люблю не ради корысти! Люблю, хоть и не имею на это права!
Он порывисто обнял Марину и долгим, страстным поцелуем приник к ее губам.
— Зачем ты так со мной?.. — она слегка задохнулась. — Теперь я уже не пойму: твои поцелуи искренни или это снова притворство?
— Какое притворство? — в низком хрипловатом голосе Донато прозвучала боль. — Да я с ума схожу по тебе, но должен сдерживаться!
Горящий взгляд его черных глаз, казалось, мог обжечь, а руки могучим кольцом сжимали хрупкий стан Марины.
— Отпусти меня… — прошептала она чуть слышно, но не отодвинулась, а положила голову ему на грудь. — Все равно у нас с тобой нет будущего. Не судьба.
— Счастье ты мое единственное… — он погладил ее по щеке и волосам. — Мы можем быть вместе вопреки судьбе. Если ты согласна презреть предрассудки и стать моей, то, клянусь, я горы сверну ради того, чтобы ты была счастлива!
Его слова, как и объятия, были для Марины таким мучительным счастьем, от которого она не имела сил отказаться, хотя разум подсказывал ей немедленно бежать от этого человека и постараться забыть о нем навсегда. Наконец, совладав со своими противоречивыми чувствами, она решилась посмотреть в глаза Донато и прямо его спросить:
— Значит, ты предлагаешь мне стать твоей любовницей?
— Нет, не любовницей, а женой. Да, женой, хоть и невенчанной.
— Ты думаешь, никто в Кафе не узнает, что у тебя уже есть жена? Рано или поздно узнают. И тогда все от меня отвернутся, назовут грешницей. А что ждет тебя за двоеженство? Как мы будем жить, если станем изгоями?
У Донато и самого был холодок на сердце при мысли о том, что Одерико уже узнали о его пребывании в Таврике, — во всяком случае, после встречи с Нефри это было вполне возможно. Но, стараясь не показать Марине даже тени своих сомнений, он ответил твердым и уверенным тоном:
— Изгоями мы не станем, клянусь. У вас, православных, слишком строгие понятия о грехе, но во многих странах на это смотрят куда свободней. Если мы будем богаты и независимы, никто не сможет нам указывать, как жить.
— Богаты? Значит, без сокровищ наше счастье не состоится?
— Благодаря этим сокровищам, королева моя, мы сможем жить, не озираясь на людскую молву. Ты будешь свободна от приказаний матери, Андрониковой родни и отчима, если он у тебя вновь появится. Тебя не заставят выйти замуж за Варадата и не отправят в монастырскую келью. Мы с тобой поселимся где-нибудь в загородном доме и не будем ни от кого зависеть.
— Жить во грехе?
— А что такое грех? Разве наша любовь грешна только потому, что я стал жертвой обмана? Ведь ту женщину, которая считается моей женой, я не люблю и никогда не любил. Ты же для меня — мой новый мир, моя надежда на возрождение.
— Я так хочу верить твоим словам, но…
— Но над тобой тяготеют внушенные тебе правила. Клянусь, я буду с этим считаться и ничего не сделаю насильно. Ты станешь моей, когда сама будешь к этому готова. А в Кафе я обращусь к Джаноне дель Боско и попытаюсь через него подать в Рим прошение о разводе. В любом случае я не считаю Чечилию Одерико своей женой.
Ревность невольно пробудилась в Марине, и девушка не удержалась от вопроса:
— Но ты ведь спал с ней в брачную ночь?
— Не помню, я был слишком пьян, — уклончиво ответил Донато. — Забудь о ней навсегда, она осталась в прошлом, от которого я убежал в новую жизнь. Теперь мы с тобой, и только это важно. Ты — главное сокровище, которое я нашел в Таврике. А то, которое спрятано в горах, будет нашим с тобой общим достоянием.
— Нашим достоянием? — Марина задумалась. — Но если мы и вправду его найдем, то сможем ли считать своим? Оно принадлежало христианской общине.
— Да, но за древностью лет клад потерял своего хозяина и теперь будет принадлежать тому, кто его найдет. — И, заметив ее колебания, добавил с шутливой угрозой в голосе: — Не сомневайся и не вздумай сказать об этом на исповеди отцу Панкратию.
Марина невольно вздрогнула при упоминании о священнике и растерянно пробормотала:
— Отец Панкратий… Ведь он спросит, как мы с тобой договорились. Он собирался нас обвенчать и отправить в Кафу с купеческим обозом. А что мы ему ответим? Придется рассказать, что ты женат?
Донато нахмурил брови, задумавшись, потом решительно качнул головой:
— Нет, пока не надо. Этот священник не любит, когда ломаются его планы. Скажу, что я помолвлен, но собираюсь расторгнуть помолвку. Пусть отец Панкратий думает, что сможет поженить нас позднее, когда мы вернемся в Кафу.
— А как его главное условие? Ты согласишься быть лазутчиком феодоритов?
— Я соглашусь на все, лишь бы поскорей уехать отсюда, — усмехнулся Донато.
Марина почувствовала, как холодок сомнения пробежал у нее по спине:
