Поцеловала ли я его тогда? Подтвердили ли мы нашу любовь нежными объятиями? Я была уверена, что так оно и было, но ощущения этого не осталось. Возможно, мы с ним расстались, просто обменявшись короткими словами прощания, как бывает у людей, которые долго находятся в отношениях: моя голова была занята организацией далекого путешествия четверых маленьких детей, а Томаса вызывал к себе какой-то не в меру требовательный барон.
Ах, если бы я знала… Но в реальной жизни все случается по-другому, смерть приходит внезапно и жестоко, без предупреждения.
Сделав глубокий вдох, я бросила маску, и ее, упавшую у моих ног, тут же подхватил кто-то из маленьких детей – возможно, из моих собственных. Я этого даже не заметила, потому что все мои мысли были заняты Томасом. И все же меня поразило, что в этот момент у меня не было чувства надвигающихся потерь. Да и откуда ему было взяться, когда вокруг шумела детвора, такая же возбужденная, как и занятые флиртом придворные в праздничных карнавальных масках. Но к нам приближалась королева. Что она увидела на моем лице, теперь оставшемся без маски? Что такого заметила она в положении моих поникших плеч, если это заставило ее тут же подойти ко мне?
В голове моей вдруг четко всплыла одна мысль, как будто это было записано там золотыми буквами:
У меня перехватило дыхание, и я совершенно неуместно усмехнулась. Я никогда еще не была дальше от слез, чем в тот момент, который, казалось бы, был крахом всей моей жизни, что четко можно было прочитать на лице гонца. Я ждала, что Томас вернется домой. Я очень хотела увидеть его снова. Но не таким образом.
К гонцу я обратилась строгим командным тоном:
– Я хочу, чтобы вы сегодня же вечером отправились обратно в Руан. Я хочу, чтобы тело моего мужа забрали оттуда, где оно сейчас покоится, каким бы замечательным ни было это место. Я желаю, чтобы тело его вернули в Англию со всеми полагающимися почестями и уважением. Он будет похоронен здесь, в Англии. Перед вашим отъездом я дам вам столько денег, сколько понадобится, а потом встречу вас, когда вы привезете тело графа на родину.
Он часто заморгал. Думаю, ему очень хотелось рассказать мне обо всех трудностях.
– Такова моя воля. И воля моя превыше всего.
– Да, миледи.
Он явно не ожидал от меня такого. Странно, мне почему-то было приятно сделать что-то настолько вопиющее. Я должна была похоронить прах Томаса там, где этого хотел бы он сам. И это точно было не в Руане.
– Я обеспечу вам конвой. Я хочу, чтобы все было сделано с достоинством и приличествующим образом, с соблюдением военного антуража и как подобает графу Кентскому. Денег на это не жалейте.
До чего же недолго суждено было ему насладиться высоким дворянским титулом! Я должна позаботиться, чтобы это было в полной мере признано хотя бы после его смерти.
– Да, миледи. Я прослежу, чтобы все было сделано правильно. – Гонец почтительно поклонился и развернулся, чтобы идти, но вдруг остановился и достал из кожаного мешочка у себя на поясе что-то небольшое, полностью умещающееся в его ладони, так что мне ничего не было видно. – Мне было поручено передать это вам, миледи. Это было найдено среди вещей графа. Мы подумали, что вы захотели бы иметь это у себя, а не хоронить вместе с ним.
Он быстро вложил предмет в мою ладонь, вновь поклонился и ушел выполнять мои распоряжения.
А что же я?
Разжав пальцы, я увидела выцветшую от времени и долгого использования шелковую ленту, подвязку, которую Томас носил в знак преданности делу Англии и ее королю. Я была шокирована тем, что мне вернули настолько личную вещь. Снова сжав ее в кулаке, я попробовала уловить какое-то ощущение его, какой-то тонкий след, но ничего не почувствовала.
В этот момент, когда мой контроль над собственными мыслями и действиями уже пошел на убыль, ко мне подошла Филиппа и мягко положила руку мне на плечо; она, конечно, уже все знала.
– Пойдем со мной. Такое горе требует уединения.
Но я не чувствовала горя. Камень, застрявший у меня в груди, не давал мне горевать.
Я окинула взглядом праздничный двор, эту демонстрацию триумфа победы после успешной кульминации долгих войн с Францией. Томас этого уже никогда не увидит. Эдуард блистал в плаще из черного атласа, на котором золотыми и серебряными нитками была вышита прекрасная жимолость, вьющаяся вокруг опоры, как символ его любви и преданности женщине, которая сейчас степенно стояла рядом со мной. Как же я завидовала ей! Мне уже никогда так не виться.
