Колин возвращается с двумя коктейлями «Кир Рояль» для них с Габом и тремя безалкогольными для меня и моих соколбасниц. Хакима втягивает свой с таким видом, будто смутно подозревает, что ей подмешали-таки яд. Ворчит:
– Ну и где уже Кадер?
Но волноваться явно не о чем: Солнце появляется в безукоризненном пиджаке, а коляску его толкает оживлённая и весёлая Блонди, которая провела его со словами: «Это мой новый парень, я знаю, что у него нет билета, но он вообще инвалид, вы ведь его пропустите, так?»
Завидев нас, он присвистывает:
– Само очарование! Прямо голливудские звёзды. Мирей, тебе очень идёт эта причёска.
– О! Пф! Хм, – отвечаю я серией авангардных звукоимпровизаций.
И поскольку та самая причёска открывает уши, всем, должно быть, видно, как они превращаются в спелые сливы.
Солнце отказывается от предложенного Блонди «Кир Рояль» и спокойно потягивает свою колу, пока она за пару минут осушает весь бокал.
– Ты где переодевался, Кадер? – спрашивает Хакима.
– А, ну, просто, в общем, ну, в комнате.
– В комнате Блонди?
Вместо ответа он отпивает глоток с едва заметной улыбкой, которую пропустить бы через рентген.
– Невероятно, такой праздник, – говорит он то ли в восторге, то ли в шоке. – И что, у вас так каждый год?
– Каждый год. Конец учёбы надо отметить как следует, а то сколько вкалывали!
Солнце кивает, но я знаю, о чём он думает. Он думает, что у них, в армии, не устраивают балов под конец года, хотя – сколько ещё? – человек пятьдесят, шестьдесят солдат погибло в Кирдыкстане за последнее время, не считая его нижней половины, и о том, что Барака Обаметта, которая обещала, клялась и божилась, что теперь точно выведет войска, в итоге предпочла этого не делать «пока что», потому что, видите ли, американский президент будет недоволен, you understand.
И как, интересно, Клаус фон Штрудель смотрит на то, что его жена отправляет людей пачками умирать в Кирдыкстане ради американского президента?..
О, а ведь давненько я не думала о тебе, Клаус.
Мы разгуливаем по залам, меняя антураж – там джунгли, тут пляж, – и коридор за коридором, зал за залом пробуем паэльи, устриц, сыры, пироги… и спиртное тоже. Я выпила сангрию в зале, где танцуют фламенко, просто по приколу. Потом, просто по приколу, кайпиринью в зале, где танцуют сальсу… И мы снова гуляем среди кринолинов (кто только носит сегодня кринолины?), фраков (кто только носит сегодня фраки?) и форменных универских костюмов.
Вдруг Блонди замечает огромный зал, стилизованный под Версаль, где играют изысканные вальсы и…
– Кадер, идём танцевать!
– Разумеется, нет.
– Это был не вопрос…
И, ого, он и правда танцует, танцует с Блонди. Да, видно, на этой коляске не только в паралимпийский баскетбол играют – на ней можно изобразить и подобие вальса. Если, конечно, есть в наличии высокая блондинка, которая кружится, как спутник, вокруг его звёздной колесницы…
– Астрид, Мирей… он танцует. Он танцует! – шепчет Хакима. – Я просто должна рассказать об этом Джамалу. И маме. И папе. И двоюродным братьям и сёстрам…
– Ладно, пошли, уходим.
– Почему, Мирей?
– Да хочу вон тот зал посмотреть. Видок у него обалденный!
Тот обалденный зал, в который я бросаюсь чисто наугад, оказывается залом караоке, где какой-то милый толстячок пытается петь хит Аврил Лавин. Мы садимся и громко хлопаем, особенно я: начинают сказываться два коктейля…
– Что ж, скажем браво Жану-Франсуа! – завывает в микрофон ведущий.
Я (кажется):
– Ю-ху! Браво, Жан-Франсуа!
– Мирей, ты пьяная?
– Ты сбрендила, что за скандинавские саги? Пьяная? Что за бред. Жан-Франсуа, ещё! Давай ещё!
Похоже, Жан-Франсуа не ожидал такого успеха у золушкиной сводной сестры, но ответил мне глупой улыбкой. Так, попались, нас засекли.
– О, да у нас, оказывается, тут целое трио! – объявляет ведущий. – И они наверняка нам что-нибудь исполнят, правда? Из «Спайс Гёрлз», может быть?
– ДАЖЕ НЕ ДУМАЙ, ПРИЯТЕЛЬ!!! – кричу я (как мне кажется). – Я ПОЮ ПОЧТИ ТАК ЖЕ ПЛОХО, КАК ЖАН-ФРАНСУА!
– Я вообще не знаю песен, – шепчет Хакима.
– Хм-м-м-м-м!.. А ты, в середине? Споёшь нам что-нибудь?
Чтобы понять, что обращаются к ней, Астрид требуется пара столетий.
– Кто, э-э, я?
– ДА, ТЫ! – кричат все (похоже, включая меня).
– Ну, – робко отвечает Астрид, – не знаю… У вас есть «Индокитай»?
– Она спрашивает, есть ли у нас «Индокитай»!!! – смеётся ведущий. – Ну конечно, у нас есть «Индокитай», красавица! Что тебе поставить, какую вещь?
– Ну… – бормочет Астрид, – ну… да всё равно…
– Тогда погнали! – ревёт ведущий. – На сцену, леди!
– ДАВАЙ, АСТРИД!!! – вопит кто-то, оказавшийся мной. – ПОРВИ ИХ ВСЕХ!!!
Она выходит вперёд, дрожа, как овечка, и под мышками у неё разрастаются тёмные пятна.
– АС-ТРИД! АС-ТРИД! – скандирует толпа.
Отлично, она на сцене.
Испуганная, окаменевшая.
Онемевшая.
Звучат первые ноты…
…и тут она хватает микрофон.
– Повернись к экрану, – говорит ведущий. – А то не увидишь слов.
Астрид неподражаема:
– Мне не нужны слова.
Вступительный риф, электронный, зажигательный.
