Королевишны #3колбаски полностью

– Ты и те тупые Колбасятины, вы хотите поднять меня на смех (ик!), я знаю, это вся ваша дебильная тайна (ик!), хотите приехать в Париж и там опозорить меня, донести на меня… всяких гадостей наговорить… опозорить…

Так, пластинку заело. Я, чуть дрогнувшим голосом:

– Мало, честное слово, это вообще с тобой не связано. Мы бы даже не вспомнили про тебя за всю поездку, если бы ты не проткнул нам шины.

Он подходит ближе и снова ревёт. Когда он плачет, ему и близко нет шестнадцати, двенадцать-тринадцать от силы, и голос у него снова как до ломки, голос малыша Мало, который прибегал на блинчики Филиппа Дюмона.

– Полиция… они… меня ищут…

– Да, знаю, но ты тоже хорош! Зачем нам пакостить приехал? Оставался бы в Бурке, и всё.

– Все надо мной (ик!) смеются (тройной ик), потому что вы (конец рыданий) назвались «Колбасками»…

– Вот оно что, а разве у тебя патент? Не можем твой бренд использовать?

Он подходит ещё, я отступаю, и вдруг он… кажется, и правда пытается проткнуть мне шкуру. Почти как в кошмаре, когда всё мрачное, синеватое – мне часто снится такое, будто кто-то хочет меня убить. Тут так же – то же внезапное чувство, будто отделяешься от тела, становишься чистым духом, полным ужаса, который тщетно пытается уберечь кокон своей плоти (спасибо генам и сладким пирогам).

– Чёрт, Мало, а ну хватит!

К счастью, мне без труда удаётся его оттолкнуть. Он не так уж горит желанием проткнуть мне шкуру, как можно подумать по речам, – ткнул разок в руку, едва оцарапал. Потом ещё раз попытался уколоть в плечо, но я остановила его.

Всхлипывая и спотыкаясь, как новорождённый жеребёнок, Мало отступает на своих длинных, как у марионетки, ногах, сжимая нож в кулаке.

– Мало, а где этот твой Феликс?

– Феликс уехал… Испугался… Он меня… бросил… одного…

– Ладно, слушай: иди в полицию сам, это проще всего. В тюрьму всё равно не посадят – ты ещё мал.

– Мне страшно…

– Давай иди, я дам показания в твою пользу. Хочешь, могу вообще сказать, что ты не по своей вине, что это я тебя довела. Надо нам только сказать, что… не знаю… а, вот – например, что я украла у тебя что-то в пятом классе, что-то важное, и ты за это на меня злишься? Видишь, выходит, это в чём-то и моя вина. Скажем так полиции, и они отнесутся с пониманием.

Он пялится на меня, лицо перекошено, всё в каше из соплей и слёз – смотрится весьма уродски, надо сказать, – и вдруг оседает на тротуар.

– Не-е-ет, нет, Мирей, хватит, мать твою, хватит…

– Что хватит?

Он роняет нож, – я, не будь дурой, подбираю его по-быстрому и сажусь рядом на корточки. Он рыдает в голос, схватившись за голову и упрекая меня, если вкратце, в том, что я слишком добра к нему, хотя он уже столько лет ведёт себя как последний мудак, а я… нет чтобы вмазать ему как следует в наказание (будто охота мне костяшки отбивать!).

И тут на меня снисходит озарение (отчасти потому, что нестерпимо хочется пописать):

– Мало, я не психолог, но у меня такое ощущение, что ты вымещаешь на мне собственное чувство вины за то, что стал этаким маленьким мачо, тупым как пробка, который не придумал ничего лучше, чем показать, что порвал с детством, публично унижая лучшую детсадовскую подругу, и теперь попал в жуткое положение: надо сохранить лицо, а девчонкам, которых он травил, на него совершенно плевать, и вместо того, чтобы бояться, они его не замечают и, не спросив его, катаются по Франции и наслаждаются славой. Так?

Он всё так же сидит в футболке, вдрызг заляпанной выделениями слёзных желёз, обхватив голову руками, и крутит свою пластинку:

– Ненавижу тебя, грязная шлюха, уродина, жиробасина.

– Знаю.

– Чёрт, ты не должна так говорить. Ты должна была сказать: «Как ты можешь со мной так, ведь я же тебя поддерживала (ик!) в самые тяжёлые минуты?»

– Зачем тебе, чтобы я так говорила?

– Это было бы (ик!) ЛОГИЧНО, твою мать! Почему ты так не говоришь?

– Ну-у, не знаю… Может, переросла. Мне теперь плевать, что раньше мы дружили. Плевать, что я часами утешала тебя, когда умерла твоя мама. Даже плевать, что ты потерял моего Экшн Мена с парашютом, взял, идиот, и сбросил его со скалы в Бретани.

– Разве тебе не кажется (ик!), что я поступил с тобой подло?

– Кажется. Но наказывать тебя буду не я. Зачем тебя радовать?

На этом я оставляю его и бегу в уборную. А когда выхожу, его уже нет. Возле прицепа все меня ищут. Куда подевалась Мирей? А, наконец-то! Но где ты была, Мирей? Как дела? Улыбки. «Мирей, можно задать вам пару вопросов для “Лё Пти Журналь”…»

Ближе к вечеру позвонила взвинченная Элен Вейра и сказала, что Мало сам сдался полиции.

Нельзя сказать, чтобы метеослужбы были далеки от истины.

– Им что, нравится снимать нас в таком виде? – кричит Астрид.

Видимо, да, причём весьма. Мы едем в окружении трёх машин и нескольких мотоциклов, все они ревут и воняют, операторы не сводят с нас камер, и только гордость не даёт нам сдаться. Дождь плетью хлещет по щекам, ветер толкает назад или вдруг валит набок. А жуткие раскаты грома и роскошные всполохи молний со всех сторон довершают картину конца света.

– Уже скоро, Мирей?