Раздумчиво поизучала узоры из рубинов и брилллиантов и решила, что магическая канализация, в которой отходы жизнедеятельности исчезают бесследно — не такая уж плохая вещь. Но кота с его удивлением поняла и пожалела. Так и комплексами недолго обзавестись)
Относительно легко разобралась с биде и с раковиной: вода просто начинала течь, когда подставлялись руки или ещё что. Столик рядом с раковиной был уставлен флаконами, и я плеснула на руки из первого попавшегося. Оказалось розовое масло. Открыла шкафчик и нашла нижнее бельё и тряпочки. Исполнилась благодарности — но почему-то не к предусмотрительности похитителя или рабынь, а к миру в целом. Хоть об этом просить не придётся. Настроение слегка улучшилось. В конце концов, не исключено, что Ганконер украл меня, думая, что я обрадуюсь. Выяснит, что это не так, и вернёт обратно. Может, он всё-таки больше эльф, чем орк.
Выйдя, застала изменение диспозиции: харадримок стало пятеро. Мне жестами предложили переодеться, и я позволила снять с себя сорочку. Увидели нижнее бельё — и у них у всех почему-то стали сложные лица, но они накинули на меня покрывало и таки повели за собой. Как выяснилось, в термы, почти соседствовавшие со спальней. Пока шли по короткому переходу, балкончиком нависавшему над пропастью, я смотрела на горы вокруг, которые закат окрашивал багрянцем. Только утром в Эрин Ласгалене была, а сейчас, похоже, на другом конце Арды. Далеко меня уволок опальный шаман. Неудивительно, что весь день тошнило от такого бодрого перемещения. Впрочем, к вечеру стало получше.
Термы оказались действительно в римском вкусе времён упадничества и стремления к тухлой роскоши: с парными, фонтанами, небольшими бассейнами с горячей водой и фригидариумом, чьи холодные мелкие бассейны были изукрашены мозаикой и подсвечены заходящим солнцем. От посещения парных, массажных столов и прочих увеселений я отказалась: не было на то ни здоровья, ни желания, и рабыни не настаивали. Подозреваю, что они предполагали подготовить меня к ночи с повелителем, а тут такой казус, ага… По итогу просто помыли и переодели в белоснежную пышную сорочку. Утонув в романтических кружевах, критически и с подозрением глянула вниз: на груди всё это великолепие топорщилось и сбивалось в собачье ухо совершенно неизящно, добавляя объёма тому, что в объёме ну совершенно не нуждалось.
Я, наверное, смешно выгляжу. Ну и ладно. К лучшему.
Рабыни уложили меня, и, кланяясь, удалились, оставив одну сиделку. Я с беспокойством ожидала, что будет дальше, но ничего не случалось, и я придремала. Устала за день.
Проснулась от ощущения чьего-то присутствия. Открыла глаза: в ногах, прислонившись к столбику кровати, стоял Ганконер и смотрел на меня. Вскинулась и села. Он всё так же стоял, не шевелясь.
Какое всё-таки красивое, как будто ласковой рукой выглаженное лицо! Глядя на эту красоту, всегда ощущала иррациональный приступ счастья. Просто от того, что это есть на свете, и я могу смотреть. Ганконеру-то окружающая роскошь шла; эти мохнатые тяжёлые ресницы, эти пунцовые губы, луком изогнутые в усмешке — невозможной красоты мужик, конечно. И лицо такое счастливое, умиротворённое. Просто стоял и смотрел. И я молча рассматривала: утром он весь был затянут в чёрную кожу, а сейчас только штаны кожаные, а сверху белая рубашка. Тоже на груди каких-то кружев наверчено, но, поскольку у шамана нигде лишних объёмов нет, его это украшает. Подлецу всё к лицу. Помимо сознания обеспокоилась, что у меня-то кружева некрасиво торчат, и нервно постаралась их притяпкать. Подумав, что это сейчас не самая моя большая проблема, прекратила бесполезные телодвижения. Бегать и визжать так же бессмысленно. Кроме того, я вдруг осознала, что если он начнёт меня сейчас насиловать, я, скорее всего, получу удовольствие. Очень возможно, что за этим пришёл. Подождал, пока свежеукраденную бабу приведут в чувство и решил, как это обиняками говорилось в зашоренном дореволюционном обществе, «подойти к ручке новобрачной». С богиней якобы нельзя насильно, но он меня насильно уже украл, а до этого пытался околдовать. Вряд ли нормы, принятые местным эльфийским сообществом, удержат его и от того, чтобы попользоваться украденным — так, как захочется. С тоской подумала про его сомнительные предпочтения, которые в местах, где он был, вряд ли изменились в лучшую сторону, и поджилки затряслись.
— Блодьювидд…
Сиделка моя, тоже придремавшая на ступенях, от звука встрепенулась, и, увидев Ганконера, пала ниц. Он только глянул — и она уже, кланяясь, пятилась к дверям.
— Прекрасная, я так рад тебя видеть. У меня сегодня такой праздник, так мне хорошо… — лицо и правда очень чистое, просветлевшее, — раздели его со мной. Не молчи, давай поговорим.
Опасаясь разозлить, спросила:
— Темнокожие рабыни — это ты велел вырезать им языки?
Ганконер сморгнул и ошеломлённо ответил:
— Что ты, прекрасная, разве можно быть таким жестоким с женщинами?
И, только я облегчённо выдохнула, добавил:
— Это просто заклинание безмолвия. Чтобы не наговорили тебе лишнего… и разве молчаливые слуги не приятнее?
