Ганконер вздохнул и рассказал. Я слушала и ужасалась. Как я поняла из его рассказа, он не чистокровный эльф. Невозможная, но существующая помесь. С орком. Его мать, эльфийка, была похищена, подверглась насилию, родила в плену и умерла. Излагалось всё это сухо, без подробностей, да и не знал он их. Младенец выжил, будучи подобран и воспитан оркским шаманом, оценившим его яркий магический дар. В двадцать лет — младенчество для эльфа — шаман решил, что тот недостаточно орк, и Ганконера изгнали из племени. Я узнала, почему эльфы так мало едят — они добирают силу, поглощая энергию солнца и звёзд, и питаться так учат с детства. Ганконер не умел и умер бы, если бы, по наитию, скитаясь без приюта, не научился тянуть жизнь из людей; сейчас он огорчался собой тогдашним, но тогда — предпочёл жизнь смерти. Эльфы нашли его, охотясь на инкуба, на которого жаловались жители селения, мимо которого они проезжали. Сначала хотели просто убить, но потом шаман, случившийся с ними, опознал в упыре юного полукровку, и сразу убивать не стали. Провели какие-то обряды, которые чуть не уморили его, но он не умер; зато эльфийская часть проявилась ярче, а оркская смертная кровь почти потухла в нём. Шаман Рутрир стал вторым приёмным отцом Ганконера и научил его питаться, колдовать, жить в новом для него мире. И, кстати, это он надел корону духов, чтобы охранять меня в пути. Ганконер надеялся, что отец сохранит разум.
Что ж, значит, к полукровкам эльфы относятся неплохо. Но история эта, рассказанная сухо и бесстрастно, ударила меня, как обухом по голове. Я потрясённо молчала, пытаясь не расплакаться от ужаса и жалости к страшной судьбе незнакомой эльфийки, и к несчастному ребёнку, которого я увидела в Ганконере. Зря спросила. По лицу моему откровенному все переживания наверняка видны, а несчастный ребёнок хрен знает сколько ни в чём не виноватых селянок съел; ему восемьсот двадцать один год, и он сам кого хочешь несчастным сделает.
— Блодьювидд, хотел спросить: почему ты не спишь? Людям нужно больше сна, чем эльфам, — Ганконер прервал молчание, и по лицу его видно было, что он не злится на меня и неловкости не испытывает.
Пожала плечами, вспомнив причину пробуждения:
— Я заснуть, но флейта… думать, гаер симпина крик. А потом стать интересно.
Эльф засмеялся:
— Действительно, похоже. С синдарина «Гаер Симпина» переводится, как «Ужасная Флейта». Не надо бояться, они здесь не водятся, а если бы и водились, мы способны тебя защитить. Но не думал, что мои способности так устрашают) Пожалуй, стоит попытаться изменить первое впечатление, — и, помолчав и посмотрев на пламя, достал флейту.
Когда он поднёс её к губам, я увидела подходящего к костру Таллордира. Пока мы разговаривали, подошло время; как-то незаметно это случилось. Но советник не успел ничего сказать — Ганконер издал первый звук. По раздражению, тут же скрытому, я поняла, что прерывать флейтиста Таллордир не станет — очевидно, не принято.
Что ж, музыка эльфов так же прекрасна, как и танцы. Слушая, веришь, что у тебя есть сердце; чувствуешь себя несчастной и очень счастливой, жалеешь обо всём и ни о чём одновременно, и понимаешь, о чём писал один поэт, определяя поэзию:
Это — круто налившийся свист,
Это — щелканье сдавленных льдинок.
Это — ночь, леденящая лист,
Это — двух соловьев поединок.
Это — сладкий заглохший горох,
Это — слезы вселенной в лопатках,
Это — с пультов и с флейт — Figaro
Низвергается градом на грядку.
Очарованная и раздавленная, я иногда взглядывала на советника и понимала, что творится что-то неладное: прервать Ганконера он не может, а сам тот останавливаться не собирается, и вспоминала одну историю, случившуюся в моём мире.
Как-то певец Киркоров опаздывал на сборный концерт, и устроители попросили барда (хорошего, кажется, Лозу) спеть ещё несколько песен, пока Филька не доберётся. Тот согласился и начал петь. Киркоров приехал, и устроители показывали барду из-за кулис, что всё, спасибо, хватит. Тот кивнул, что всё понял, и объявил следующую песню. И следующую. И ещё. Разъярённый Филипп и взбледнувшие устроители метались за кулисами, как львы — Лоза пел. Только когда Филипп, окончательно разъярившись, уехал, Лоза с достоинством попрощался с тепло принимавшим его залом.
Я ждала, что будет, не собираясь ничего предпринимать, и заворожённо слушала. Не знаю, когда прервался Ганконер, совершенно не ощущала течения времени. Но не скоро. Друг другу эльфы не сказали ничего. Было понятно, что нет между ними мира с этого момента, если он был, конечно.
Подойдя к палатке, остановилась и попросила не входить за мной, сказав, что засну сама.
Завернулась в одеяло, поворочалась, не понимая своего смущённого состояния, и тут флейта опять запела.
Всю ночь не спала, слушая, как она радуется и тоскует, и заснула только под утро, не жалея ни о чём произошедшем со мной — соловьиный поединок того стоил, да.
на минном поле всё спокойно
поют дрозды и соловьи
и только мудрая кукушка
предусмотрительно молчит ©
