«Замолчи, замолчи, замолчи уже», – твердила себе Клара, но слова выскакивали против ее воли.
– А тут еще траур. Сколько его носить – непонятно. При дворе, конечно, есть предписанные обычаи, но я-то уже не при дворе и не знаю, каких правил держаться. И творю их сама для себя. Это ужасно. Правда.
– Но вы не составляете заговор против меня или трона?
– Нет, – ответила Клара.
Повисла пауза.
– Ну что ж. Спасибо, что уделили нам время. Можете идти.
Клара вышла из здания. Оказалось, что она в Кингшпиле. Голова слегка кружилась, пришлось остановиться и перевести дух. Почему-то нахлынуло облегчение, будто на нее напали и она чудом спаслась. Может, так и вышло. Теперь она понимала, почему у людей изможденные лица – из-за страха и подавленности, которыми затянуто все вокруг, как черным крепом. Интересно, многих ли так брали под стражу и заставляли играть в Гедеровы судейские игры? Уж точно она не одна такая.
Дождавшись, когда голова перестанет кружиться, Клара пошла по улице. Впереди зиял Разлом, Арестантский мост маячил страшно далеко. Низкое и багровое закатное солнце освещало сзади все дома в западной стороне, превращая их в силуэты на фоне зарева – словно на картине, изображающей объятый пламенем город. Хуже всего было то, что в суматохе Клара потеряла яблоки и сыр.
До постоялого двора она добралась уже в темноте. Ноги гудели при каждом шаге, спину сжигало, словно огнем. Запах похлебки, долетавший от очага Абаты, при всей привлекательности напомнил лишь, как сильно Клара проголодалась. До кухни она добрела с единственной целью заплатить за постой и за миску жирной похлебки, но Винсен, сидящий у очага, вскочил, одним прыжком пересек кухню и подхватил Клару на руки.
– Мне сказали, что вас нет, – выдохнул он. – Сказали, что вас забрали люди лорда-регента.
– Все верно, – ответила она, позволяя себе расслабиться в его объятиях. Всего на миг. – Можете отпустить меня, если хотите.
– Никогда, миледи.
– Очень романтично. Отпустите.
Она села к печи. Абата вручила ей похлебку без всякой платы, поэтому Клара купила табаку для трубки. Она рассказала, как встретилась с Огинной, с Джореем и Сабигой, как затем по пути домой ее перехватили люди Гедера, накинули капюшон на лицо и утащили. Похлебку она доела под рассказ о темном помещении с лучниками, где возвышавшийся перед ней Гедер Паллиако требовал отвечать на вопросы. Пересказывая случившееся, она странным образом успокаивалась, будто перед ней впервые предстал смысл всего действа. На расстоянии все выглядело утешительнее.
Клара зажгла трубку от очага. Похлебка пересолена и невкусна – пусть, зато табак Абата ухитрялась доставать очень приличный. Сидя у печи и задумчиво попыхивая трубкой, Клара не сразу поняла, что Винсен с Абатой смотрят на нее выжидательно, надеясь на продолжение рассказа.
– Потом меня отпустили, – сказала она довольно храбро.
– А вопросы-то задавали про что? – спросила Абата, лицо которой оживилось едва ли не впервые за все время знакомства с Кларой.
– А, вопросы… Спросили, не составляю ли я заговор против Гедера Паллиако и короны.
– И что вы ответили?
– Что у меня и мыслей таких не было.
– И? – спросил Винсен.
Клара повела бровью:
– А теперь они есть.
Пятиградие Суддапала, застроенное высокими и крепкими зданиями, превратилось в темную безобразную ладонь с пальцами-причалами, протянутыми от берега к воде, а затем пропала и она. Парусник вышел в море. Адаса Орсун вполне управлялась с суденышком в одиночку, переходя от каната к канату, поднимая паруса и поворачивая руль, пока не добилась желаемого. Время от времени она просила Маркуса помочь там, где три руки были удобнее двух. Мастера Кита она оставила в покое, да он и не возражал.
Пускаться на мелком суденышке в открытое море – такого он не предпринимал уже давно. Почти забыл, как море, простирающееся во все стороны до самого горизонта, и открытый купол неба вовлекают в себя так, что пространство кажется одновременно и бескрайним и гнетущим. Широкий простор вокруг – и палуба два на три шага, а под ней трюм настолько тесный, что невозможно выпрямиться в полный рост.
Такой же стала и его жизнь. Когда он сбежал от всего – от храма, от богини, от единственного образа жизни, какой знал, – перед ним предстал мир, где одно открытие толкало к следующему. Он обнаружил, что многое из услышанного в храме верно: драконов больше нет, мир подчинили себе их рабы, люди любых рас почти постоянно лгут, и где бы ни собралась человеческая толпа, там насилие, смерть и воровство. Однако он понял также, что из преподанных ему постулатов многие лживы: будто правда гарантирует справедливость, будто тринадцать рас обречены друг друга ненавидеть, будто сородичи Адасы Орсун, тимзины, – отдельный, низший вид человечества. Находить путь среди хитросплетений мифов и лжи стало для него не только делом жизни, но и радостью.
