– Не стреляйте все разом, – предупредил Доусон, перекрывая шум реки и вопли врагов, мечущихся на мосту. – Тех, кто засел на той стороне, надо разжалобить, поэтому не спешите.
Неторопливо, одна за другой, полетели стрелы. Застрявшим на мосту не оставалось выхода. Вопли, слезы, яростные крики; кое-кто решился атаковать строй Доусона и был отброшен. Толпа врагов становилась все меньше. Двадцать человек. Восемнадцать. Четырнадцать. Десять. Зеленый драконий нефрит с пятнами алой крови навевал мысли о палитре художника, из-за красоты сочетание казалось ирреальным. Один из врагов в отчаянии кинулся в бурлящую реку. Девять. Доусон не сводил глаз с ворот, в которые били кулаками обреченные бойцы. Ворота не открылись.
И не откроются.
– Прикончите всех и заприте кирпичную башню, – велел наконец Доусон. – Доложим лорду-регенту, что вторжение отбито и граница восстановлена.
«И все это слишком поздно», – не стал добавлять он вслух.
Он воздел меч и тут же опустил, дуэльным приветствием отдавая честь противнику. Ворота белой кирпичной башни захлопнулись. Первая битва новой войны окончилась вничью, и опыт Доусона подсказывал, что продолжение не заставит себя ждать.
– Убью! – выкрикнул куртадам, сжимая кулаки. Заросшие мехом щеки и лоб смягчали злобное выражение лица, отчего куртадам походил не столько на отчаявшегося бедолагу, чьи мечты о красивой жизни пошли прахом, сколько на обиженного щенка. – Не смей, я тебя убью!
– Не убьешь, – ответил Маркус. – Да перестань уже.
Королевский гвардеец из первокровных, едва ли старше Китрин, кивком указал Маркусу на рыдающего куртадама.
– Угроза причинить смерть жителю города, – констатировал он. – Если хотите, отдам его магистратам.
– Штраф ему платить все равно нечем, – покачал головой Маркус. – Не трогай. Ему и без того забот хватает.
Дом стоял на маленькой уединенной площади. Гвардеец ее величества, стоящий рядом с Маркусом, олицетворял собой законную власть. Стражники, снующие в дом и обратно и вытаскивающие пожитки куртадама на улицу, принадлежали Маркусу. И Пыкк. И банку.
У дома уже собралась толпа из соседей, уличных торговцев и случайных прохожих, которые норовят пополнить любое сборище. Куртадамка Энен, которую Маркус нанял в стражники одной из самых первых, когда Китрин только-только создавала филиал, вышла из дома с замысловатой марионеткой, держа ее на руках, как ребенка, и положила ее поверх горы прочих вещей.
– Как ты можешь? – взвыл хозяин дома. – Ты ведь из куртадамов, как и я!
Энен, не ответив, вновь исчезла за дверью. Стражник-ясурут по имени Хартт вытащил огромную охапку одежды, где среди прочего виднелись шелка и парча. Нетрудно было видеть, на что ушли банковские деньги. Однако обеспечением ссуды служили не одежды и даже не куклы, а права собственности на дом, так что сейчас, когда вступил в силу пункт о неисполнении долговых обязательств, именно дом и подлежал изъятию. Ярдем, пригнувшись в дверях, выскочил на улицу с расшитым тюфяком под мышкой. Куртадам разразился бессильными рыданиями. В толпе кто-то издевательски захныкал, передразнивая.
– Больше ничего, сэр, – доложил Ярдем. – Заколачиваем окна и двери. Для надежности.
– Отлично, – кивнул Маркус.
– Стараемся, сэр.
Куртадам осел на тюфяк, закрыв лицо руками; тело сотрясалось от рыданий. Маркус опустился на корточки рядом.
– Ладно, – сказал он. – Дальше будет вот что. Тебя накроет злобой, ты захочешь отомстить. Мне, банку, кому угодно. Полегчает через неделю, не раньше, а до того голова будет мутная. Покажется, будто сжечь дом – лучший выход: если дом не твой, то пусть никому не достанется. Что-то вроде того. Слышишь меня?
– Отвали, – прохрипел куртадам между всхлипами.
– Стало быть, слышишь. Итак, я оставлю здесь людей. Караулить будут и в доме, и на улице. Чтоб без осложнений. Кто войдет в дом, будет убит. Кто покусится на дом снаружи – поплатится. Так что не выдумывай. Договорились?
Угроза, видимо, оказалась для куртадама неожиданно мягкой – он на миг затих и даже кивнул. Что ж, хороший знак.
– А теперь предложение, – добавил Маркус. – Не в обиду. И не от банка, от меня. Вещей у тебя немало, а хранить негде. Сгниют на улице без пользы. Я дам тридцать мер серебра за все. Сможешь начать новую жизнь.
Из глаз куртадама катились слезы, застревая на выдровой шкуре росяными каплями.
– Вещи дорогие, – выговорил он сквозь рыдания.
– Когда валяются на улице – нет.
– Без кукол мне никак. Я ими зарабатываю.
– Можешь оставить себе трех кукол. Цена та же.
Куртадам с отчаянием обвел глазами свое богатство – сундуки, одежды, большую гипсовую вазу с поникшими цветами. Зеваки в толпе глядели кто с интересом, кто с деланым сочувствием.
– Я ведь собирался вернуть деньги банку, – выдохнул куртадам.
– Не собирался, – возразил Маркус. – И сейчас уже не важно. Забирай кукол и серебро, начинай жизнь заново. Идет?
Куртадам кивнул, не прекращая лить слезы. Маркус вложил ему в руку кошель с деньгами.
– Ну ладно, давайте грузить. Оставьте ему трех марионеток, какие выберет, остальное на склад.
– Слушаюсь, сэр, – отчеканил Ярдем. – А потом?
