Крепость в Остерлингских Урочищах с ранних лет была для барона родным домом и всегда помнилась ему как обитель снега и холода. В смутном детском восприятии осенние ярмарки, радующие тыквенными сластями и вымоченными в бренди вишнями, относились к Кемниполю, снега и льды – к Остерлингским Урочищам. Почти до самой юности Доусон воображал себе, что времена года обитают в разных городах. Лето живет на темнокаменных улицах под высокими стенами Кемниполя, зимний лед и снег – в узкой долине с речкой. С годами это представление все больше походило на поэтическую метафору: не мог же он всерьез считать, будто столичные мосты, соединяющие края Разлома, никогда не знали снега, а отцовским охотничьим псам не случалось изнывать от летней жары. И тем не менее детская идея, созвучная душе и не очень-то развенчанная временем, продолжала в нем жить.
Крепость стояла у подножия пологого холма, неизменная в течение веков: стены Остерлингских Урочищ знали времена более давние, чем возвышение Антеи как королевства. Драконий нефрит вился по камню, неподвластный ветрам и непогоде. Прочные гранитные плиты успели кое-где сточиться, местами их даже сменили, однако драконий нефрит сохранился в целости.
Комната, в которой Доусон устроил себе кабинет, до этого служила кабинетом его отцу, еще раньше – деду, и так поколение за поколением. У этого самого окна отец некогда объяснил ему, что стены крепости подобны материи, из которой создано королевство: аристократические семейства – это и есть драконий нефрит. Без их верности и постоянства даже самое величественное сооружение со временем превратится в развалины.
После смерти отца Доусон принял крепость в наследство, вырастил здесь сыновей. Зимними ночами над колыбелью он говорил им одни и те же слова. «Эта земля и эти стены принадлежат нам, забрать их у нас может только король. Любого другого, кто осмелится, ждет гибель. Если же король прикажет, нужно отдать ему требуемое в тот же миг. Вот что значит верность».
Сыновья отлично усвоили урок. Старший, Барриат, теперь служил на флоте лорда Скестинина. Второй сын, Викариан, которому вряд ли суждено унаследовать поместье, стал священником. Единственная дочь, Элисия, вышла замуж за старшего сына лорда Аннерина. Один Джорей пока живет дома, да и то лишь до той поры, пока его не призовут вновь на службу. Он участвовал в кампании под началом лорда Тернигана, отлично сражался, вернулся героем и другом героя, пусть и такого ненадежного, как Гедер Паллиако.
Доусон нашел Джорея на самом верху Южной башни. Он и сам мальчишкой частенько забирался сюда и, высунув голову в узкое окно, смотрел вниз, пока от высоты не начинала кружиться голова. Земли Остерлингских Урочищ открывались отсюда как на ладони – две деревни, озеро, бледные рощи с едва зазеленевшими весенними листьями, тенистые впадины с пятнами старого снега. Холодный ветерок топорщил волосы Джорея, как вороньи перья. Руки молодого человека держали забытые два письма – одно пока еще запечатанное ярко-синим воском, характерным для семейства лорда Скестинина.
– Получил письмо от брата? Какие вести с севера? – спросил Доусон.
Джорей, вздрогнув, спрятал письма за спину – ни дать ни взять поваренок, которого застали с липкими губами и с банкой меда в руках. Лицо вспыхнуло, будто его отхлестали по щекам.
– У него все хорошо, отец. Говорит, что в морозы не потеряли ни одного корабля, скоро выйдут в плавание. Может, даже уже вышли.
– Все как надо, – ответил Доусон. – Я виделся с тем болваном из Астерилхолда.
– И что же?
– Возьмусь потолковать с Симеоном насчет их встречи. Болван заодно спросил, не переговоришь ли ты с Паллиако. Видимо, считает, что слова Гедера способны утихомирить мстительность, царящую в головах.
Джорей кивнул. С опущенными глазами он очень походил на мать. У Клары тот же овал лица, та же сдержанность. Мальчику повезло их унаследовать.
– Ты пообещал, что я поговорю?
– Я пообещал поговорить с тобой, – ответил Доусон. – Ты ничем не связан.
– Спасибо. Я подумаю.
Доусон прислонился к стене. В окно влетел воробей, сделал круг-другой под узким куполом и вновь исчез в порывах ветра и клубах пыли.
– Тебе претит война или разговор с новым бароном Эббингбау? – спросил Доусон.
– Мне не хочется воевать без необходимости, – ответил Джорей.
Перед первой кампанией он разрывался между волнением и радостью. Военный опыт вытеснил и то и другое.
– Однако, если придется, мы выступим. Вот только Гедер… Не знаю…
Доусон увидел, как в лице сына на миг отразились тени Ванайев. Города, сожженного Гедером Паллиако. Легко забыть, что Паллиако способен на массовое кровопролитие. Джорей, видимо, не забыл.
– Я понимаю, – произнес Доусон. – Делай, как считаешь нужным. Я доверяю твоему решению.
По непонятной ему причине румянец на щеках Джорея заиграл снова и даже усилился. Сын кашлянул и отвел глаза.
– Барриат прислал мне письмо, – сказал он. – То есть еще одно, внутри своего письма. Оно от лорда Скестинина. Официальное представление, для знакомства с Сабигой. С его дочерью.
Охвативший Джорея трепет был столь же явным, сколь и необъяснимым.
