Не то чтобы она была против поцелуев в королевскую жопу, потому что в крепости так поступали все, но посуда смотрелась так, что Ронтавэн мгновенно почувствовала собственные руки неуклюжими граблями. Фарфоровое черно-золотое роскошество красовалось на подносе с высокомерием наместника и элегантностью свежего пиона.
«И почему я вспомнила именно их?».
Майэ мучительно постояла перед подносом.
«А если рано? А если что-нибудь случится? А если он меня прогонит?»
И рассердилась на себя же.
«Отнеси гребаный чай! Он тебя и не заметит! Лангон же сказал, что раз поставили – неси! Когда-то же ты должна будешь это сделать, раз работаешь здесь!»
Ронтавэн глубоко выдохнула, решительно взяла тяжелый поднос и распахнула дверь в королевскую спальню.
Ее мгновенно окутали разноцветные лучи света, что лились через балконный витраж, и душистый аромат благовоний в приятно прохладном воздухе.
Шелковые одеяла на огромной резной кровати пошевелились. А из-под них выбрался и сел такой мужчина, что она едва не выронила поднос.
«…кажется, вот почему сюда не брали женщин. Ох-хо. Дура! Подбери слюни! Он же убьет тебя и прямо тут скормит волкам!»
Полуобнаженному произведению искусства, на которое она сейчас смотрела, точно не было нужды представляться: все говорило само за себя. И мраморная кожа, и тело бога, филигранно сочетающее мощь и изящество, и черное, как уголь, облако вьющихся волос.
Ронтавэн бы стошнило от поэзии, которая рождалась в ее голове прямо сейчас, но ничего другого на ум не шло.
«Вот о чем должен был предупреждать Лангон! Что пялиться нельзя, а есть, на что!»
Она поспешила склонить голову, пока Machanaz не увидел, как она смотрит.
А после все случилось за считанные мгновения, но Ронтавэн показалось, что прошло по меньшей мере полчаса.
Омерзительно неловкие полчаса.
Она даже не успела как следует насладиться зрелищем перед собой,когда замерла в ужасе и почувствовала, что в который раз за утро в животе смерзается липкий ком тошноты, глаза снова выпучиваются, а губы растягиваются в гримасе предчувствия катастрофы.
«Твою мать!»
Ронтавэн против воли уставилась на постель, как всегда бывало, когда появлялось нечто одновременно прекрасное и отвратительное, потому что среди откинутых одеял обнаружилось второе тело.
И это тело было совершенно точно обнаженным, потому что она видела узловатый от мышц бок, переходящий в роскошное бедро и живот.
Мужское бедро. И мужской живот.
Она не стала развивать мысль, почему Machanaz раздет, когда рядом с ним валяется в постели настолько неожиданный для Ронтавэн мужик.
– Тебя стучаться не научили? – Голос оказался низкий, резкий, чистый и очень злой.
Король скрестил руки на груди и посмотрел так, что Ронтавэн захотелось развоплотиться и умереть.
От страха.
Черные глаза, бездонные, как самые глубокие озера, по-змеиному уставились на нее.
«Но если меня вырвет на этот чайник, лучше точно не станет, правда?»
– Что там? – второй мужчина в постели пошевелился, приподнимаясь на локтях, и Ронтавэн почувствовала, как хрипит вместо того, чтобы сделать вид, что ничего не происходит.
Потому что, в отличие от Его Могущества, Тар-Майрона она знала в лицо. Эту каменно-угрюмую рожу в копне золотых волос она бы и в кошмаре не перепутала!
«Да вы издеваетесь?! Он?! Здесь?! Вот здесь?!»
Она больше не могла ни смотреть на это, ни думать об этом, поэтому не нашла ничего лучше, чем плотно зажмуриться и глубоко вздохнуть.
«Я ничего не вижу. Я ничего не вижу. Все в порядке».
И потребовала от пересохшего горла издавать хоть какие-то звуки.
«Говори так, словно это нормально! Нормально!»
– Я… – она заставила себя улыбнуться, так и стоя с закрытыми глазами, как идиотка, и запищала, как птенец. – Доброе утро, Machanaz. Хотите, я принесу вторую чашку?
Ей подумалось, что все осталось бы в порядке: она даже услышала шорох ткани и смешок Тар-Майрона, пока пятилась к двери, неловко ощупывая на каждом шаге пространство за спиной, чтобы не врезаться во что-нибудь.
– Ронтавэн! – от крика Лангона все внутри оледенело, а дальше время ускорилось, и все полетело коту под хвост.
Лангон влетел в королевскую спальню, оборвался на полуслове и издал звук, какой бывает, когда в безвоздушную скальную полость наконец-то попадает воздух.
И, как будто этого было недостаточно, придурок по инерции врезался в нее, подтолкнул, а Ронтавэн с ужасом почувствовала, как, несмотря на все ее попытки удержать черно-золотое роскошество в равновесии, поднос в руках кренится, посуда опасно дребезжит, и…
– Лангон, ты сука! – она даже не поняла, что взвизгнула это вслух.
Грохот разбитой посуды был такой, что она зажмурилась.
И прикрылась жалобно голым золотым подносом, когда наконец-то осознала, что произошло, а бедра разгорелись от боли: кипяток плеснул выше колен.
Повисло мгновение абсолютной тишины: Тар-Майрон скруглил губы этаким насмешливым «о», словно собрался присвистнуть, Machanaz убийственно смотрел в упор.
Глядя на месиво разбитого фарфора, меда, варенья и хлеба, что размок в темно-карамельном чайном пятне, Ронтавэн почувствовала, что сейчас разревется. И от стыда, и от боли.
