Конечно, кто еще… и, наверное, он прав. Обижается. Она почти не говорит уже, и запах ее сделался горьким, полынным. Ее кудряшки поблекли, а веснушек стало меньше, Нат точно знает, он считал.
— Если она тебе не нравится…
Как Нира может не нравиться?
Она теплая, как кусок янтаря, который Нат на берегу нашел и оставил себе талисманом. Раньше он собирал камни, всякие, красивые, и думал, что построит из них замок. Но потом их выбросили, посчитали неважными, а у камней были имена.
И янтарь Нат назвал бы Нирой…
— Ты за нее отвечаешь. Ты забрал ее из дому. Из семьи. И оставил. Это нехорошо, малыш.
— Я не малыш!
— Ну да, — кажется, на сей счет у Гарма было собственное мнение, — ты взрослый, я забыл.
— Смеешься?
— Смех — не самое страшное, что может с тобой произойти. Но нет, не смеюсь. Понять хочу, в чем беда. Она тебя любит… ты ее вроде как тоже. А получается ерунда.
Нат сунул руки под мышки. Замерз.
И уйти бы, что от разговора, что от дома… в лесу отсидеться, только Гарм прав. Нат не имеет права сбегать. А от разговора этого, быть может, польза какая будет, потому как сам Нат не представляет, как со всем справиться.
— Я… не хочу сделать ей больно, — признался он и пальцами пошевелил. — Она маленькая. И хрупкая. И верит мне. А если сделаю больно, то… и меня тянет к ней. До того тянет, что самому страшно становится. Вдруг я не сумею сдержаться? И это вот… — Нат мазнул по щеке, стирая проклятое железо. — Она думает, что я человек. А я не человек! И поймет, ненавидеть станет… еще, если плохо… ей уже плохо. Я чую. У нее запах другой стал. И как мне быть?
— Успокоиться.
— Пытаюсь.
— Не так пытаешься. — Гарм сунул руки в карманы, в которых, надо полагать, съестного не осталось. — Ты от нее бегаешь, так?
Нат кивнул: отрицать очевидное было бесполезно.
— И зря. Так ты себя только дразнишь. Чем дальше от нее отходишь, тем сильней к ней тянет. И ты от этого злишься. Она тоже, и понятно. Я бы тебе давно по голове твоей дурной чем-нибудь стукнул, но девочка у нас воспитанная…
Издевается? Вроде бы серьезен, но не отпускает ощущение, что все равно издевается.
— Значит, по твоей логике, я должен подойти ближе? — Да.
— А если я… не сдержусь?
Запах ведь дурманит. И волосы рыжие, которые вьются. Нат тайком мечтает прядку вытянуть и на палец намотать… и понюхать, волосы-то пахнут по-особенному, иначе, чем кожа. Он вновь пересчитает веснушки. И тронет длинные ресницы, и в глаза заглянет… и поцелует. Если Нира ему жена, то Нат имеет полное право ее целовать. А потом…
Нат тряхнул головой.
— Нет.
— Сядь, — рявкнул Гарм. — И послушай. Ты, конечно, можешь строить из себя героя, но эта проблема сама собой не исчезнет. Вариантов у тебя не так и много. Первый — наведаться в город, есть там одно заведение, где напряжение сбрасывать хорошо. Ребята вон регулярно заглядывают… хочешь, и тебя с собой возьмут?
Нат думал.
К стыду своему, потому что мысли эти были грязными и какими-то неправильными, хотя логически верными. Он почти решился даже на эту поездку. Сам бы справился. Без конвоя, но… Нира узнает.
Или нет?
И если не узнает, то… то все равно подло это. Нехорошо. Он ведь клятву давал, там, перед алтарем ее Бога, а потом, позже, и перед Райдо с предвечной жилой… и не в них дело, но в Нире и собственной Ната совести.
— Не хочешь, — сделал вывод Гарм. — Поэтому остается одно…
— Что?
— А то самое. Жена — не ваза, чтоб ею любоваться. Нет, любоваться ты можешь, конечно, никто не запрещает, но ежели только любоваться, то этак и сдохнуть недолго… от перенапряжения. А может и вправду крышу сорвать.
Он был прав.
И Нат понимал его правоту, но согласиться… и рискнуть… он не имеет права рисковать Нирой.
— Упрямый. — Гарм высунул из дыры палец и пальцем пошевелил. — Дело твое… но гляди… Нира у нас красавица… умница. Не одному тебе приглянулась…
— Что?!
— Думаешь, человечек тот ничего, кроме кладов, не видит? Не понимает? — Палец Гарма шевелился, дыру расширяя. — Видит все и понимает. Так-то, вроде и не сволота, не полезет семью рушить, но как поймет, что семьи этой и нету, по сути…
— Убью…
— Всех не убьешь, — философски заметил Гарм и руку из кармана вытащил. — Решай проблему, бестолочь!
И по носу щелкнул.
Щелчок получился неболезненным, но обидным до невозможности.
Значит, Нат тут страдает… мучается… ищет выход, правда, не находит, но ведь не сразу же…
— Нат, — окликнул Гарм и ручищу тяжеленную на плечо положил, — все просто. Ты или веришь себе, или нет. Живое железо — не враг. Не надо его в себе давить. Научись слушать. И слышать. И не бояться себя же.
Если бы все и вправду было просто.
В дом Нат не уходил — сбегал. И, конечно, столкнулся же с Нирой.
Рыжая. Теплая.
И платье темно-зеленое ей к лицу, и сама она что кусок лета, отданный в личное Ната пользование. На рыжих волосах паутинка света и на щеке, и веснушки загорелись ярче.
— Здравствуй. — Он хотел сказать, что рад ее видеть, что соскучиться успел, пусть с завтрака пара часов прошла, но без нее время тянется медленно-медленно, и Нат оттого с ума сходит.
— Здравствуй. — Она смутилась.
И на щеках полыхнул румянец.
