Моя мать Кармела изначально не одобряла моего поведения. Выйдя некогда замуж за моего отца, она поднялась на одну ступень вверх по социальной лестнице и теперь надеялась закрепить успех, выдав единственную дочь за человека, занимающего более высокое положение в обществе. Она останавливала свой выбор то на торговце шерстью, то на банкире. Сначала она улыбалась, обсуждая будущее своих отпрысков с подругами и рассказывая о том, как выгодно я, ее дочь, выйду замуж. Однако, к ее непрестанному беспокойству, заключение выгодного союза оказалось делом не столь легким. Я уже давно перешагнула рубеж, когда меня следовало отдать в жены, ведь мне исполнилось восемнадцать лет.
И не ее вина была в том, что меня еще не обвенчали. С тех пор, как я достигла двенадцатилетнего возраста, моя матушка показывала меня желанным кандидатам в надежде, что они обратят на меня свои взоры. За эти годы было сделано несколько предложений, но ни одного, по ее мнению, подходящего. И вовсе не потому, что на меня было страшно смотреть; нет, наоборот, многие утверждали, что я похожа на свою мать — те же блестящие зеленые глаза и ухоженный темный волос, благодаря которым она в юности считалась красавицей. Но мое увлечение красками и кистями беспокоило более состоятельных претендентов на мою руку.
Рисуй я лишь букеты цветов, на мое странное увлечение, возможно, посмотрели бы сквозь пальцы, даже похвалили бы. К несчастью, по нашему небольшому городку прошел слух, что Дельфина делла Фация рисует так, как ни одна другая женщина, изображает святых и воинов с талантом, заслуживающим одновременно одобрения и порицания. А никому из достойных горожан не хотелось, чтобы супруга его привлекала столь пристальное внимание.
Моя матушка пыталась запретить мне рисовать, но я нашла надежного союзника в своем отце. Он, художник по дереву, понимал мою потребность в творчестве и заявил, что мне следует позволить выбранное мною призвание. Это был один из тех немногих случаев, когда мой тихий родитель, воспользовавшись своим правом главы дома, настоял на своем, и моя матушка обвинила меня в этом.
За несколько недель до того, как я навсегда оставила дом, подруга моей родительницы увидела мельком одну из моих незавершенных картин, изображающую искушение Христа. Эта добрая и зоркая женщина сразу обратила внимание на то, что один из мелких бесов на моем полотне похож на одного из наиболее влиятельных граждан нашего города, синьора Никколо, дородного мужчину средних лет, известного своими пороками. Весть о такой дерзости тут же разнеслась по округе, и купец потребовал, чтобы ему показали картину.
К счастью, я предвидела подобный поворот событий. Едва матушкина подруга покинула наш дом, я подправила картину, придав бесу более общее выражение лица. И, для пущей верности, я нарисовала синьора Никколо, только в образе ангела-хранителя Христа. Таким образом, когда разгневанному мужчине показали полотно, моему батюшке удалось убедить его, что виной всему недоразумение. Торговцу так понравилось то, что его изобразили слугой Господа, что он тут же купил картину.
Этим бы все и закончилось, не передай он на следующий день через батюшку предложение о браке.
Мои воспоминания, неожиданно вернув меня к действительности, прервал какой-то звук. Среди доносившихся со всех сторон, прорывающихся сквозь сон вздохов я вдруг услышала шелест ткани, словно кто-то раздвинул занавеску, отделявшую жилище подмастерьев от мастерской. Затем послышались приглушенные шаги. Я сразу узнала поступь, ибо учитель часто заходил к нам ночью.
Да, у Леонардо была скверная привычка будить того или иного из подмастерьев после того, как весь замок уже давно погрузился в сон, и гулять с ним. Поговаривали, что его гнало сластолюбие, но я на собственном опыте убедилась, что это не так. Однажды я шла за ним по погруженному в темноту парку, когда он, показывая на созвездия, мерцающие на ночном небе, вслух размышлял о том, что люди когда-нибудь создадут летающие аппараты, которые доставят их к звездам. В другой раз я помогла ему вырыть миниатюрную копию замкового рва на грязном клочке земли перед мастерской, лишь для того, чтобы он мог испытать в различных вариантах небольшую модель убирающегося моста, который он конструировал по заданию герцога.
Правда заключалась в том, что учитель практически не смыкал глаз, ибо его беспокойный ум был, казалось, вечно полон идей, новых и требующих завершения. И гениальность лишила его не только сна, а также, видимо, основной потребности человека, потребности в дружеском общении. Да и где ему было найти ровню себе по интеллекту, ведь даже хитрец Моро и тот не до конца постиг глубины такого человека, как Леонардо. Кроме того, он держался с уверенностью, граничившей с высокомерием. Поэтому большинство людей либо трепетали перед ним, боясь даже заговорить, либо, не в состоянии понять его подробных объяснений инженерных сооружений, анатомии или теории живописи, считали его сумасшедшим.
