Жанна де Вандом пришла в кухню очень возбужденная и заявила, что Жак Кер посмел открыть окно в комнате, где лежала госпожа, и что она видела, как он давал госпоже выпить какую-то жидкость. Я сразу поспешила на помощь своей госпоже, но врач остановил меня, сказав, что сам пойдет к госпоже Агнес, а коли понадобится помощь, непременно даст мне знать. Я пыталась объяснить ему, что мое присутствие там необходимо, но доктор резко приказал мне: «Подготовьте комнату для госпожи. Она грязная, и воздух там ужасный. Зажгите лимонные палочки для очищения воздуха».
— В каком состоянии была ваша госпожа, когда ее принесли обратно в комнату? — спросил Дювэ.
— Сударь, госпожа была в сознании, но очень слаба, я испугалась, решив, что она умирает. Я спросила: «Дорогая госпожа, что с вами сделали?» Она открыла глаза, но, казалось, не узнавала меня. Тогда я спросила у врача: «Она умирает?» Он мне ответил сердитым голосом… Сударь, он не был зол, потому что он — очень добрый: «Конечно, она умирает».
— Он пытался помочь госпоже Агнес Сорель?
— Да, сударь. Он жег у нее под носом перья. Она снова открыла глаза и проговорила таким слабым голосом, что я едва ее слышала: «Неужели я еще жива?» Казалось, сударь, она не была рада этому.
— Вы оставались в спальне после того, как госпожа вернулась туда?
— Конечно, сударь. Неужели вы думаете, что я могла оставить одну мою бедную госпожу? Я не оставляла ее ни на секунду до следующего утра, когда господин де Пуатеван объявил, что мадам умерла.
— Вы не поняли, что она умерла, до того, как об этом объявил врач?
Служанка мастерски разыграла сцену отчаяния.
— Нет, милорд, — наконец проговорила она, громко сморкаясь в огромный платок. — Она столько времени тихо лежала… Дюжину раз я уже думала, что она умерла, но когда спрашивала врача, он мне отвечал, что госпожа еще дышит. А тут он сказал: «Она умерла, Бенедикта». Мне казалось, что он объявил о конце света.
Гуффье сделал знак судьям — и они начали совещаться, Это продолжалось несколько минут.
Пока судьи шептались, в зале немного разрядилась обстановка. Люди начали переговариваться, кто-то смеялся.
— Вам известно, что заключенный дал вашей госпоже, когда оставался с ней один на один?
— Нет, сударь.
— Жанна де Вандом с вами позже говорила об этом?
— Нет, сударь. Как только моя госпожа умерла, госпожа де Вандом забрала с собой ребенка и покинула это место. Я ее больше не видела.
— Господин де Пуатеван говорил об этом? Служанка была поражена:
— Со мной, сударь? Нет, конечно, сударь. Он никогда с нами о таких вещах не говорил. Никто из нас не посмел бы задавать ему вопросы. Он бы нас за это сильно отругал. Но… — служанка поспешила исправиться, — сударь, господин де Пуатеван, он такой ведь всегда любезный… он всегда хорошо относился к нам. Но нет, он ничего мне не говорил…
— С того момента, как вы узнали, что Жак Кер дал вашей госпоже какую-то жидкость, в доме никто не сомневался, что госпожа Агнес умирает?
Вопрос был так запутанно и неграмотно сформулирован, что Жак Кер с трудом сдерживался, чтобы не выступить с протестом. Казалось, служанка вообще не поняла, что от нее хотят. Она переминалась с ноги на ногу, хмурилась, сопела, а потом ответила:
— Нет, сударь, все прекрасно знали, что нет никакой надежды на то, что она выживет.
— Все. Вы можете идти. Тут поднялся Жак Кер.
— Господа заседатели, мне хотелось бы задать свидетельнице несколько вопросов.
Он взглянул на служанку и улыбнулся ей. Она снова заняла место свидетеля.
Гуффье повернулся и уставился на заключенного. На его лице было такое жестокое и хищное выражение, что Керу стало не по себе.
Председательствующий заявил:
— Обвиняемый не может задавать вопросы свидетелям. Пусть заключенный займет свое место.
Кер, казалось, потерял дар речи. Ему не разрешили вызвать собственных свидетелей, а теперь еще не позволяют задавать вопросы свидетелям обвинения. Кер сначала растерялся, но, увидев наглую усмешку на физиономии Гуффье, сразу пришел в себя.
— Заключенным всегда позволяют задавать вопросы свидетелям обвинения. Как иначе можно выявить правду в их показаниях? Господа, в подобном праве не отказывают даже самым закоренелым преступникам…
— Жак Кер, вам в этом праве отказано!
— Это значит, что я не смогу защищаться?
Гуффье окинул взглядом судейских чиновников, у одного из них на коленях лежали какие-то материалы. Чиновник быстро вскочил на ноги.
— Когда заслушают всех свидетелей, обвиняемому дадут возможность сделать заявление, — сказал Гуффье. — До тех пор он не имеет права вставать и обязан молчать.
— Почему я должен молчать, когда мою судьбу решают судьи, лишающие меня самых элементарных прав? Это невиданное нарушение законности. Такие права любой нормальный суд предоставляет даже самым отпетым мошенникам.
— Заключенному известно, что существуют методы, с помощью которых можно добиться послушания. Надеюсь, что нам не придется прибегать к ним. Но если он будет настаивать…
— Должен сказать вам, Гийом Гуффье, что я не собираюсь молча принимать подобную наглую несправедливость.
