АНА: [Внезапно вскрикивает и закрывает себе рот ладонью.]
Д-Р ФОСТЕР:
ОУЭН: [Едва дыша.] Я за вашей спиной, д-р Фостер. Я стою прямо позади вас.
Декабрь Минорского хамелеона
Я не ожидала, что будет так много крови.
Но Папа все еще жив. Хватает ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. Я встаю на колени позади него и изумляюсь тому, каким маленьким он стал внезапно казаться. Таким незначительным.
«Что ты хочешь сказать? – спрашиваю я, склонившись над ним и внимательно разглядывая его лицо, так же, как и он всегда разглядывал мое. Его кожа мраморная и бледная. Его некогда твердый взгляд теперь скован страхом. – Ты сделал что-то, чего не должен был делать, Папа? – я понижаю голос до шепота. – Ты нарушил какое-то правило?»
Посиневшие от нехватки кислорода губы д-ра Фостера слегка двигаются, словно он пытается что-то сказать. Однако с перерезанной трахеей трудно говорить.
«Это слишком плохо, – качаю я головой, давая понять, что
Из его горла вылетает звук – низкий жалобный стон, но тем не менее, я вижу это по его глазам, он не раскаивается. Он в бешенстве. Его убивает тот факт, что мое лицо – то лицо, которое он создал своими собственными руками – будет последним, что он увидит. Через несколько секунд свет и жизнь в его глазах угасают – волна навсегда вернулась в океан. Он испускает придушенный гортанный вздох и умирает.
Словно его вообще никогда и не было.
Я долго не могу оторвать от него глаз. Сначала я ничего не чувствую, впав в оцепенение, мрачное и опустошающее. Словно внезапно повредилась, выключилась моя лимбическая система. Но мало-помалу крошечные электроды чувств начинают оживать, и моя программа перезапускается, выдавая по очереди одну эмоцию за другой.
На моих губах появляется тень улыбки.
Вскоре я замечаю кое-что еще. Я кладу руку себе на грудь и понимаю:
«Ана?»
Не может быть, чтобы это был он. Но когда я поворачиваюсь и сканирую его глаза, я вижу знакомые карие радужки.
Сентябрь Саола
Один год до суда
То, о чем я никогда не рассказывала Папе:
Что после того, как той ночью мы убежали из тоннеля мусоросжигателя, я отвела его на Кладбище.
Что ветви деревьев над нами образовывали крону, скрывающую звезды.
Что я снова думала о вечном сне, о том, каково это будет – почувствовать, что я закончилась, что я – ничто. Когда все, чего я хотела, – это быть чем-то, быть
Оуэн заставил меня хотеть этого.
Теперь ничто не может отнять у меня этой мечты.
«Зачем ты хранишь их?» – спросил он. О моих закопанных сокровищах. Я показала их все; теперь он знает обо мне все. Пара сломанных очков для чтения. Билет в парк с истекшим сроком действия. Тоненькая цепочка для ключей с брелком в виде фламинго, которую одна маленькая девочка с Филиппин подарила мне. Даже бессмысленная записка от Нии. «Все эти разные вещи?»
«Потому что в них есть смысл».
«Какой смысл?»
Ветви над нами раскачиваются ветром, который я не могу видеть, разве что… «
Одинокий лист раскачивается и бесконечно медленно парит вниз, падая на нас.
«У каждой из этих вещей есть своя история, – объясняю я ему. – А истории помогают мне понять мир».
«Я тоже хочу помочь тебе, – помолчав, говорит он. – Ты мне веришь, правда?»
«Расскажи мне еще раз, – спокойно прошу я. – Расскажи мне правду».
Оуэн делает глубокий вдох. «Я – не подсобный рабочий, Ана. Я – Наблюдатель».
От этого слова я ощущаю внутри стеснение, давление, нет, настоящую боль – одновременно прекрасную и мучительную. Вот это оно и есть? Чувствовать
«А что делает Наблюдатель?» – задаю я вопрос, пытаясь подавить мерзкое ощущение, и в то же время страстно желая продолжать спрашивать.
«Я был нанят, чтобы изучать тебя. Наблюдать в тебе признаки шаблона, который может распространяться среди Волшебниц так же, как это происходит со многими гибридами».
