— Бери новые знания. (“Им еще мало”!)
— Какие?
Молчат. Ладно, догадаюсь. Уходим.
Ники идет впереди меня с ракетным ружьем. Движемся, так сказать, с собственной артиллерией. Но там моут. Хоть бы ушел. Иначе Ники прихлопнет его.
И мне стало жаль эту гору нелепостей поведения, анатомии, внешнего вида. Мне жаль всех моутов на свете — они ошибочны, они — вымрут. (А Штарк?..)
Но зверя нет. Он завалился спать в болотную жижу и походит на голый островок.
Мы влезли в кабину. Странноватый запах. А-а, фиолетовая плесень.
Я соскабливаю ее с пола кабины и пинком выбрасываю наружу. Теперь хорошо.
Ники садится к управлению, кладет щупальца на клавиатуру. Ракетное ружье стоит у его кресла. Придерживаю его за скобу. Но не чувствую человека, делавшего это ружье. Мне больше нравятся ружья Тимофея, его старинные дробовики и пулевики. Они неудобны, они слабо бьют, но их делали люди.
…Ники поднимает скарп и ведет его к скалам. Ведет предельно осторожно, бороздит макушки деревьев.
Сейчас попадем во враждебное место. Страшно? Нет. У меня уверенное состояние. Я словно бы стою у двери. Ее подпирают с другой стороны, хотят закрыть, наваливаются — я же поставил ногу и держу ею дверь. Мой вес, сцепление башмакав с полом — и законы рычага не дают ей закрыться. А те, напирающие, выдыхаются и не могут понять, что дверь им не закрыть. Но еще убедятся.
Что все же делать с колонией?.. Сохранить ее?..
Стоп! Вот они, скалы. Мы прячемся в макушках деревьев: идет враждебный скарп, заходит в расщелину — там вход в подземелье. Взлететь с ним?.. Осмотреть плоскогорье?..
— Плоскогорье, — бросаю я. Ники переваливает скалы, бороздя их днищем скарпа. Он делает верно, он умница — так нас не приметят.
Пройдя строй деревьев (и вспугнув с них узкокрылых блестящих ящериц), мы летим на плато. Его выперли подземные силы, подняли камень вверх метров на двести. Граниты, много известковых пород, отсюда и пещеры.
Плоскогорье — иная страна. Нет болот, мало озер, мало фауны.
И вдруг мне захотелось пожить здесь, в покое и сухости. Хотелось гулять и радоваться отличным пейзажем. Колония зарылась, на поверхности нет ничего: ни дорог, ни построек. Нет плантаций.
Вот посадочная площадка, она заплывает красным мхом.
…Мы возвращаемся и снова висим и ждем. (Нас караулила ракета). На горизонте тучи готовят ночной ливень.
Летят медузы, несомые ветром.
Напрягаюсь — хочу увидеть Тима. Вижу. Он и толстяк тесно сидят в палатке. Вокруг них сгрудились собаки. Две из них положили морды на плечи Тима. Им хорошо вместе, то есть Тиму и собакам.
— Привет честной компании, — говорю им.
“Навязал монстра, — читаю мысль Тима. — Сейчас он в остром приступе откровенности. Такие полезные сведения… Что делать? Все ценное я уже уловил” (пересказ этого ценного).
— Заткни его.
“Смеешься. Кстати, он мне указал съедобного слизня. Похож вкусом на солоноватое желе”.
— Приятного аппетита. Двигайтесь-ка на плато.
— Ага, — говорит Тим. — Ладно.
Отключаюсь. Ощупываю себя, поправляю бронежилет. Весьма потрепанная штука. Потертости, починенная петля. В пистолет ставлю новую обойму. Застегиваю шлем и зову Аргусов на совещание. Но шлем молчит, и я дремлю вполглаза. Мне хорошо. Мерно — вверх и вниз — покачивается скарп. То опускаются, то поднимаются верхушки деревьев — в белых цветах, крупных, как суповые тарелки. Над ними вьются какие-то, с гудящими крылышками.
…Небо белеет. Солнце уходит за скалы. Взлетают сумеречные летающие штучки, те самые, что крутятся возле нашего дома. Но есть такие — во сне не снились. Кто их родил?.. Какая такая мама?..
А необыкновенно фотогеничны. Эх, ловить бы их на матовое стекло камеры. Это такое наслаждение, такая трудность…
Работая с Тимом, я все больше увлекался фотосъемкой. В доме лежали мои альбомы. Бывает, раскрываешь и вытаскиваешь одно фото за другим. И под прибором зверье оживает, шевелится, кричит.
…Вспыхнули звезды и колесики галактик. Вон “Персей” — идет к Люциферу по инерции. Что это со звездами? А, Ники двинулся. Он вышел из деревьев, пристроился в хвост серебристой машине. Мы идем за нею, словно тень. Молодец!
За этой серебристой машиной вошли мы в расселину, рядом с ней повисли у шлюзов круглого входа, за ней прошли коридор.
Он циклопически огромен, с крутым уклоном вниз. По потолку его тянется светящаяся широкая полоса. Видны швы облицовочных плит. Я нажал кнопку прожектора: в его свете зеркально вспыхнул скарп-про-водник. Я увидел дремлющего в кресле узкого в плечах мужчину. Тело испускало слабые волны. Голова его в белом огромном шлеме, словно гриб, сонно качается на тонкой ножке шеи. Рассматриваю человека-гриба. Он чем-то знаком. Кто он? Зачем ему этот до идиотизма огромный шлем? Сонное его тело — слабое, раскисшее.
Путь кончился в широком зале. В нем бегают роботы типа Ники: одни принимают машины, другие моют их или торчат в кабинах, выверяя механизмы.
Человек из скарпа-проводника вышел, сонно прищурился из-под козырька шлема.
