Прошедшее было для меня дивным сном, который вспоминаешь то с предельным ужасом, то с великой радостью.
Я вспоминал Штарка и колонистов. Теперь они мне не казались маленькими. Это были характеры и судьбы в своем роде поучительные.
Быстро уставал. Тогда, зажмурясь, смотрел сквозь веки на солнце или слушал, как Ники домовничал. Прибрав помещение, он готовил кормежку собакам и нам (кашу с мясом из слизня по имени “травяная курочка”). Затем кипятил чай, много чая и уходил во двор.
День шел, солнце переходило из одного окна в другое, то лил, то обрывался дождь.
Или эффектно накатывала гроза — первобытная, тропическая. Она приходила так: в полдень ярилось солнце, к двум — трем часам собирались тучи. Темнело.
И тогда молниями, словно ногами, шагала к дому гроза. Гром ее шагов нарастал, ноги-молнии сливались и казались одной, непрерывно пляшущей.
И, прислушиваясь к раскатам громов, я прикидывал, как было бы хорошо не говорить формулу отречения, быть Аргусом всегда.
Я вспоминал: вот снимаю шлем — и слабеют глаза, и уходит Знание. Снимаю бронежилет — и кажусь себе таким голым и слабым. Отдаю пистолет — я окончательно беззащитен.
Отречение!.. Я лежал с отчаянием, с горечью думал о силе слова. В прошлый раз слова обряда дали мне сверхсилу. Слова отречения отняли у меня ее.
И с подозрением я вдумывался в любые слова, искал в них истоки могущества. Например, такие — хлеб, любовь, кислород.
Или такие — товарищи, друзья, мы, они.
…Выдохшаяся гроза уходила, ворча, за горизонт.
Прилетал Тим. Гремел его голос, звенели панцири собак.
Они ссорились между собой и, обиженные, визжали. Тим умывался, разбрызгивая воду и фыркая, и шел к столу — краснорожий, голодный, как зверь. Мы обедали вместе: он за столом, я лежа держал тарелку на груди.
Ники кормил на дворе собак — снова визги, ссоры и шумные примирения.
…Поев, собаки входили в дом и ловились на полу. Они отдыхали.
Тим рассказывал мне о работах сегодняшнего дня.
Он привозил с собой разных субъектов и мариновал их в банках прямо на нашем обеденном столе. (Как говорил, в истории Люцифера шел период собирательный.)
У нас появилась банка с Зеленой Пеной. В алмазной прочности посудине сидело дымное существо. (Ловил он его с д-ром Дж. Глассом и перекачал портативным насосом.)
Я слушал, смотрел. И временами все казалось мне продолжением сна, увиденного на обломке ракеты.
Я ведь попал на Люцифер “катастрофически” просто — метеорит разбил мою “Вегу”. Мне еще повезло — я был в скафандре и ремонтировал выхлоп двигателя. И вдруг взрыв.
На оставшемся куске ракеты я понесся черт знает куда, и около меня торчал Ники с полным набором инструментов.
Когда я выдышал весь кислород и много дней провел без него, меня подобрал корабль Звездного Патруля. Собственно, я давно умер. То, что валяется в постели, ест, мечтает, думает, гладит собак, было мертвым… Я очнулся в корабельном госпитале на подлете к Люциферу. На планете был одинокий Тимофей (напарника его — Гаспара Ланжевена — проглотил моут). Я и остался на Люцифере — не мог сидеть в ракете. Мне было страшно. Я сжимался, я все время ждал удара метеорита.
На Люцифере я стал лаборантом Тима, немножко химиком, чуть-чуть биологом и страстным фотографом.
Главное, здесь был Тимофей, его собаки. И не было метеоритов.
…Тим. Он близко сошелся с врачом (хотя и ему не нравились токсикологические увлечения эскулапа).
Врач часто бывал у нас: осматривал меня, потом разглядывал коллекции, часами ковырялся в гербарии. Лечение мое он поручил Ники, перезаписав в него свои знания. — Дж. Гласс был горячий исследователь, но холодный врач. В чем и сам признавался.
Ники мне смертельно надоедал укрепляющими микстурами. К тому же он пристрастился лечить всех подряд (энергии было не занимать, всю ночь висел на проводе).
И теперь, начиная с меня и кончая щенками, все были в заплатах пластырей, налиты до самого горла микстурами и отварами.
Всем осточертела моя жизнь в постели да шезлонге. Особенно мне. Тим связался с врачебным центром Всесовета. Был консилиум, в нем участвовало полдюжины электронных эскулапов плюс д-р Дж. Гласс. Они и разработали новую схему лечения и решили, что мне нужно сменить климат. Обязательно! Но сама мысль о расставании с Тимом и собаками до слез расстроила меня. Я не хотел уезжать с Люцифера.
— Да нет же, — улыбнулся мне д-р Дж. Гласс. — Мы имеем в виду плато. Там и температура пониже, и влажность поменьше. В конце концов, там есть вполне комфортное подземелье. К тому же мой коллега (он поклонился Тиму) и я — мы давно хотим провести одно совместное исследование.
И было решено о нашем переезде на плато. Тим на “Алешке” перебросил сначала коллекции, затем имущество и собак. Последним отчаливал я.
Колонисты, сочувствуя, предлагали носилки, я же взял скарп Штарка. И когда повисла, словно капля, его серебристая машина, во мне что-то сжалось — тоскливо.
Штарк был отличный техник — в полете машины ощущалась чудесная мягкость.
Я повторил наш первый маршрут. Мы понеслись на юг, слетали на место, где нас сбил Штарк. Никаких следов, словно и не было Штарка, ракет, нас.
