Рядом в тишине затаившего дыхание зрительного зала послышались сдавленные всхлипы. Это плакала молоденькая Алевтина, Катина подруга. Она угодила за решетку за несколько папирос с анашой в сумочке. Катя стиснула руки и сама еле сдержала предательские слезы.
— Не плачь, Алевтина, — проговорила она севшим голосом и добавила раздраженно:
— Вообще терпеть не могу стихи!
А потом был концерт: песни, фокусы, декламация, драматические сцены.
После художественной части начались танцы. Девочки танцевали с девочками за неимением кавалеров противоположного пола. Роли в паре распределялись согласно внутренним предпочтениям.
Катя самозабвенно плясала, соскучившись по музыке, движениям. Ее приглашали часто, одна зэчка из «кавалеров» не отставала от нее весь вечер.
Фамилия ее была Русланова, Лиля Русланова, но все звали ее по-мужски, Русланом.
Она была одета под мальчика: ниже пояса некое подобие брюк, на голове — косынка, завязанная в виде пилотки.
Руслан была худощавой, безгрудой, коротко стриженной бабой. Она уже давно положила глаз на новенькую и теперь не подпускала к ней других претенденток.
При виде влюбленных парочек на зоне Катя всегда представляла отношения Зинки и Свири, и ей становилось противно. Но потом она вспоминала доктора Родионова и коварного Михаила, и ей делалось еще противней. «Разве мужская любовь лучше женской?» — не раз бессонными ночами размышляла она, и тут же из небытия, из прошлой, еще человеческой жизни всплывали полузабытые стершиеся образы: любитель женской натуры Джек, режиссер Гога, веселый смеющийся Поль…
И вечная боль, вечно сочащаяся сукровицей рана — Владимир Высоцкий.
После смерти Высоцкого неожиданно «разрешили». Теперь по радио частенько слышался хрипатый, незабываемый голос. Он говорил о небывалом и несбывшемся, бередил душу. Вот и теперь, на новогоднем празднике, крутили пластинки с его песнями. Начальница-философ брезгливо морщилась при звуках рычащего голоса, но ничего поделать не могла: это небольшое послабление «контингенту» было одобрено свыше. Раз уж по радио крутят Высоцкого — значит, можно.
После двенадцати праздник кончился, заключенные разошлись по баракам.
Укрывшись тоненьким байковым одеялом, Катя лежала на жесткой узкой постели из деревянных досок. Тревожно воющий в щелях ветер не давал заснуть. Казалось, что все это будет вечно — забор, несколько рядов «колючки», колония, серые робы, изнурительная работа на фабрике, девочки-мальчики и девочки-девочки… И она, отупевшая от такой жизни. Каждое утро до самой смерти, без передышки, ей суждено выходить на проверку, выкрикивать свою фамилию, имя, отчество, есть из старых алюминиевых мисок, каждый миг чувствовать на себе бдительные взгляды ДПНК.
— Катюша, подвинься, — внезапно послышался в темноте хрипловатый голос Руслана. — Такая холодина, ноги стынут.
— Чего тебе? — неприветливо отозвалась Катя. На самом деле она прекрасно знала, чего именно.
— Ну пусти хоть погреться. Ноги окоченели на полу стоять…
И вот Катя задумчиво смотрит на хищную мордочку Руслана с огромными умоляющими глазами и думает: что в этом дурного, если она откинет одеяло и хоть на секунду, хоть на миг ощутит подле себя тепло чужого, ждущего ее тела. Хоть бы на миг испытать любовь, пусть ненастоящую, пусть фальшивую, искусственную, но — любовь!
А потом она вспоминает ссоры, склоки среди «семейных пар», их измены, их рыдания, наблюдаемые ежедневно, их месть и нарочито грубым голосом произносит:
— Отвали! Спать хочется.
А потом до самого рассвета она тихо плачет в подушку от безысходности и беспросветности своего существования.
С той новогодней ночи Руслан мстит Кате незаметно и подло. Зачем она это делает — непонятно. У нее новая пассия, та самая стеснительная девочка, которая читала со сцены свои стихи. Зачем Руслану Катя, если у нее все в порядке с личной жизнью? Но нет! Руслан идет даже на курушничество, чтобы отомстить за свою отвергнутую любовь.
Кате то и дело влетает от начальства. То она не вовремя пошла в ларек, то слишком много времени провела на перекуре, то в ее тумбочке нашли запрещенные вещи — зажигалку, карты, таблетки. Катя знает, что вещи ей подкинули, но, сжав зубы, лишь насмешливо смотрит на Руслана. В глазах ее — вызов. От злости она кажется такой хорошенькой, что Руслан еще больше бесится и еще больше начинает вредить.
— А Сорокина пропустила политзанятия! — ябедничает она.
И Кате в двухсотый раз приходится объяснять, что от политзанятий она освобождена официально, поскольку имеет незаконченное высшее образование.
Но ее враг не унимается. На очередную отвергнутую попытку он готовит новый сокрушительный удар…
— Руслан не успокоится, — предупреждает верная подруга Алевтина, — смотри в оба. Может, устроим ей темную, чтоб наконец отвязалась? — предлагает она.
— Не надо, — улыбается Катя. — Вот еще, руки пачкать!
Потом ей показалось, что Руслан стала как-то поспокойнее в последнее время, и она расслабилась.
