Актеров Николай Павлович подбирал не только по внешним данным. Для него огромное значение имела их образованность, начитанность. Уварова в этом смысле оказалась для театра находкой. Она появлялась с огромными сумками, набитыми книгами. Именно она принесла «Реквием» Ахматовой и «Защиту Лужина» Набокова – актеры читали эти запрещенные издания между репетициями и спектаклями, передавая друг другу. У себя дома Елизавета Александровна хранила дореволюционные книги, все антресоли были забиты переписанными и перепечатанными статьями из журналов и газет. Она читала постоянно, каждую свободную минуту. Знала, какие новинки появились на книжных прилавках и что и в каком журнале напечатали интересного. Уварова и Юнгер постоянно обменивались французскими книгами, а однажды сами занялись переводами. И их тоже иногда читали на актерских посиделках.
«Елизавета Александровна была высочайшего интеллекта! – вспоминает сегодня кинорежиссер Владимир Грамматиков. – Она была породистая, глубинная интеллигентка. А как она говорила! Ее русский язык был таким, как у наших эмигрантов. Когда приезжаешь в ту же Францию и общаешься с представителями первой волны эмиграции, у них наш язык звучит иначе, он чище. Без мусора, без лишних слов. И Уварова говорила на этом языке. При всей своей приветливости в жизни она была очень строгой, дистанцировалась, не любила отношений накоротке. К себе допускала избранно».
На съемках фильма «Печки-лавочки» Елизавета Александровна подружилась с Василием Шукшиным и привезла его в Театр комедии. Эта встреча повлекла за собой рождение пьесы «Характеры» по его рассказам, где Уваровой тоже нашлась роль. И это не единичный случай, актриса приводила в театр многих знакомых поэтов и писателей, и не только в поисках материала для постановок, а просто с целью послушать их, поговорить. Она же установила традицию читать пьесы, которые никогда не пройдут цензуру и, как тогда думали, не будут поставлены. О Гофмане, скажем, даже и не говорили, но завлит театра мечтал, чтобы эта большая актриса маленького роста сыграла Крошку Цахеса…
При этом массовые сборища коллег оставались для Елизаветы Александровны испытанием. Одна из актерских баек гласит: однажды Уварова уезжала из Москвы от своей приятельницы Фаины Раневской, которая пыталась удержать ее. «Не могу, у меня завтра сбор труппы», – объясняла Уварова. «Как, и ты поедешь на этот Иудин день?!» – изумленно воскликнула Раневская. Один из таких «Иудиных дней» описал Петр Фоменко: «Однажды, когда собрался весь театр, актер Сережа Коковкин предложил: давайте хоть раз скажем друг другу правду. И вдруг маленькая Елизавета Александровна Уварова в первый и последний раз в жизни поднялась на общем собрании и показалась большой, даже огромной: “Не надо!!!” Она созидательно относилась к театру…»
Она помнила травлю Акимова. Знала, кто есть кто. И представляла, от кого чего можно ожидать.
«Будучи целиком пропитанной страхом сталинской эпохи, Елизавета Александровна все равно всегда была настроена оппозиционно к власти, – вспоминала в наших беседах актриса Майя Тупикова. – И когда кто-то на нее доносил, что она опять принесла коллегам для самообразования самиздат или сказала что-то нелестное в адрес правительства, у Елизаветы Александровны начиналась настоящая истерика. Она смешно заламывала руки, начинала причитать: “О ужас! Ужас! Что со мной теперь будет?!” Со стороны было очень смешно, но она действительно боялась. Ведь Уварова была партийной, народной артисткой. Всегда заискивала перед парторгом нашего театра Евгением Жаровым – сыном Михаила Жарова. Он был искренним, ортодоксальным коммунистом и рьяно выполнял свои функции. Так вот Уварова всегда ему улыбалась, пресмыкалась. Но в этом ее поведении была такая детскость, такая наивность!»
Актриса Елена Флоринская уверена, что противоречия, которые раздирали Уварову, шли от ее боязни с кем-либо поссориться: «Когда я, начинающая актриса, ввелась в старый спектакль, Елизавета Александровна принесла мне коробку конфет и похвалила. И тут же я узнаю, что она критиковала мою работу и говорила: мол, это не то, что было раньше! В глаза ругать она не решалась. Или был еще один показательный случай, когда Уварова сама подговорила всех артистов поддержать предложение художника – изобразить на афише вместо персонажей маленькие силуэты на фоне декораций. Побеседовала с каждым! На худсовете все в один голос начали говорить о достоинствах такого рекламного трюка. Но Акимов аж побелел, настолько ему не понравилась эта идея. И вдруг вскакивает Уварова: “Николай Павлович, я категорически не согласна с выступавшими!” Все только рты разинули…»
После того как Елизаветы Александровны не стало, в театре случайно узнали, что каждый месяц перед зарплатой она посылала почтовые денежные переводы, не указывая обратного адреса или изобретая вымышленного героя-отправителя: актрисам – от пылких поклонников, актерам – за творческие достижения… Ей деньги были не важны совсем.