Вечером второго дня мы добрались до замка Денби в Уэльсе. Уэльс, или Гаэлия, – дикая, негостеприимная страна, там обитают племена, столь же нецивилизованные, как и наши горцы. Уэльс примыкает к Ингерлонду, с запада. Денби находится на самой границе Ингерлонда, и здесь еще не столь бросается в глаза различие между двумя странами, но дальше, к западу, уходят безликие, однообразные горы и поросшие лесом долины. Денби, или Динбих, как называют его сами уэльсцы, оказался маленьким городком, прячущимся в тени большого замка. Внешняя стена замка, почти в милю длиной, прикрывала город, а по ту сторону стены находился величественный дворец, к которому вели расположенные террасами сады. Этот замок принадлежал вождю уэльсцев Оуэну ап Маредудду ап Тьюдиру.
«Ап» означает «сын».
Простите. Я всегда плачу, когда вспоминаю Оуэна.
О-о!
Высокий, более шести футов ростом, с широкими плечами и сильными, очень сильными руками, с ногами, похожими на крепкие деревья. У него была широкая выпуклая грудь, выпуклая, как бочка или колокол. Коротко подстриженные волосы уже поседели, но посреди уцелела одна черная прядь. Брови все еще оставались черными. Лицо приобрело цвет меди, и такими же были руки, но тело было белым как снег. У него был широкий рот, зубы некрупные, дыхание сладостное, как ключевая вода или свежее молоко… Разве это не чудо? Ведь он был уже стар, ему минуло шестьдесят лет.
Он приветствовал нас, и он сам, и его дети, и дети его детей – традиция его семьи и собственная судьба Оуэна привязывали его к королю и королеве. Позднее он объяснил мне, почему должен держать их сторону.
Он рассказывал мне об этом в постели. Мы проводили много времени в постели с тех пор, как королева отправилась в Шотландию за новой армией. Настолько много, что я уже чувствовала вправе выразить ту ревность, которую испытывала к красивой девушке, чей портрет висел на стене у дверей.
– А! – проговорил Оуэн глубоким сильным голосом. Даже когда он говорил совсем тихо и я прижималась ухом к белым волоскам на его груди, мне казалось, что голос его перекатывается как гром. – Это моя первая любовь. Она была дочерью одного короля и женой другого.
– Женой короля? Но ты же не король? Он рассмеялся в ответ.
– Кто знает, кто из нас король? Мне не хватает разве что титула. Она была дочерью сумасшедшего французского короля, и после великой битвы в день святого Криспина – я тоже принимал в ней участие, хотя мне едва сравнялось пятнадцать лет – английский король женился на ней, а ей тогда было на год меньше, чем мне.
– Какой король?
– Король Генри, он предпочитал, чтобы его звали Гарри.
Я нахмурилась, пытаясь разобраться в этой путанице. Оуэн поспешил мне на помощь:
– Отец нынешнего короля, – пояснил он.
– Значит, твоя возлюбленная была его матерью, матерью нынешнего короля?
– Вот именно. Но король Гарри умер, когда ей было всего двадцать один год. А я был пажом при дворе короля, а затем оруженосцем в ее свите.
– И ты полюбил ее.
– Да. Конечно, все были возмущены, меня даже посадили в тюрьму, когда родился наш сын Эдмунд, но потом нас оставили в покое, позволили нам жить вместе, лишь бы мы не вмешивались в дела управления королевством. Вообще-то лорды только выиграли, сбыв королеву с рук. Она была француженка, а мы снова вступили в войну с франками, и если бы мать младенца-короля попыталась участвовать в политике, потребовала бы, чтобы ее допустили к регентству… Сама понимаешь.
– А ты увез ее с собой, и вы были счастливы вместе.
Он уловил нотку зависти и ревности в моем голосе.
– Нет. Мы оставались там, на юге, жили в Лондоне или поблизости от него, главным образом в замке Уолтхэм, и я числился ее церемониймейстером. Она присматривала за своим сыном-королем и за детьми, которые у нас родились. Мы не могли уехать, пока Генри не подрос.
– У вас родилось трое детей?
– Да, трое.
– А потом она умерла при родах?
– Нет. Она умерла от долгой и тяжкой болезни, от той, что запускает щупальца во все тело, как осьминог.
– Я умею это лечить. Давно это было?
– Двадцать… двадцать три года назад.
Я порадовалась, что он не сразу сумел дать ответ. Значит, он давно перестал считать месяцы и годы со дня своей утраты.
Легонько вздохнув, Оуэн погладил меня по волосам, а другой рукой теснее прижал меня к себе, так что моя грудь чуть не расплющилась о его мощные ребра. Он дал мне ответ прежде, чем я осмелилась задать вопрос:
– Ты так же красива, как она. И совсем другая.
Да, совсем другая. Дама на портрете – белокожая, хоть волосы у нее и темные. Потом, когда никто меня не видел, я заглянула в ее газельи глаза, поцеловала розовые губки. Она была хороша, но – совсем другая.
С чего это началось? Страсть, охватившая меня и Оуэна ап Маредудда ап Тьюдира?
