– А мы не будем сражаться в море, – прорычал Букаяг. – Мы высадим армию на незащищённые берега. Заставим их сдаться. А затем, когда будем готовы, отправимся на континент. Может быть, к тому моменту болезнь так распространится, что сделает за нас большую часть работы.
Рока презрительно фыркнул, и тон Букаяга ожесточился.
– Нельзя установить мир, не убивая. Это несбыточная мечта, братец. Их империя сильна, а наша слаба, и они придут за нами. Мы должны пролить реку крови, сравнимую со слезами Брэй, что протянется от Нарана до моря Мёртвого Короля. Лишь тогда они оставят нас в покое.
Рока ничего не сказал, продолжая наблюдать за плавающими трупами. Он понимал: его брат, возможно, и прав насчёт Нарана – ну, или по крайней мере, не совсем неправ. Но всё же ему не надо убивать островитян. Ему всего-то-навсего нужно перемирие, и тогда, возможно, удастся устроить переговоры. Для начала он бы расторг фиктивный брак Лани, склонил бы Тейна на свою сторону и попытался бы сохранить союз с Тонгом.
Но у него были и другие заботы. Земля пепла также требовала внимания. Он должен был сообщить Дале и матронам, что ему нужно больше людей, больше оружия, больше лошадей. На равнинах Нарана лошади станут его козырем. Он мог бы попытаться привлечь на свою сторону степняков – воинов, которые на протяжении тысяч лет совершали набеги на своих соседей-земледельцев и поклонялись собственным богам. Эта затея тоже может провалиться.
Вздохнув напоследок, Рока зашагал прочь от пляжа в сторону дворца своего погибшего друга и союзника. Его многочисленные слуги и сторонники остались, ожидая указаний, наверняка сбитые с толку всем этим промедлением и милосердным обращением с островитянами. Им предстояло много работы, а без Фарахи проделать её мог только он.
За ним следовало несколько его сторонников и телохранителей. Их молчаливая преданность придавала ему хоть какую-то силу. Теперь будущее лежало в его руках. Фарахи мёртв. Но Рока не был совсем уж одинок.
Вокруг него собрались сильные, храбрые люди, готовые сражаться и умирать за своих потомков. Они проследовали за ним из ледяного ада; они пересекли море, которое нельзя пересечь, и достигли большего, чем могли мечтать их отцы и деды. Рока понимал, что должен быть сильным хотя бы ради них.
– Да будет так, – прошептал он, а может, то был его брат.
Если Фарахи ошибся и Наран медлит, то Рока ударит первым, и ударит сильно. Подобно Имлеру он соберёт армию аскомских всадников и пронесётся по равнинам, орудуя луком и копьём. Они отправятся грабить бескрайние земли великого континента и сожгут всё, что встретится им на пути, пока враг не научится бояться великанов из-за моря.
Если Фарахи был прав и Наран атакует, он остановит империю при помощи железных бойцов Вола, несокрушимых при осаде, и сломит дух этого «сына неба».
Пусть ему уже и не создать то будущее, о котором он мечтал, но мир можно установить и иными путями. Рока мог бы обратить в пыль будущих завоевателей своего народа. В руинах Нарана люди пепла и песка будут в безопасности. Хотя бы на время.
Он повернулся к своим последователям, чувствуя, как брат наполняет его конечности новой силой. Люди увидели его глаза, затем переглянулись и подобрались, словно готовые к погоне.
Рока чувствовал, как его сознание и дух заключаются в броню, что превосходила любую аскомскую сталь и была прочнее разума, веры, ненависти и любви. У него всё ещё оставалось то единственное, что у него всегда было, то, что ему всегда было нужно. У него оставалась цель.
– За мной, братья, – проревел он. – У нас много работы.
Кейл коснулся холодной окровавленной плоти под одеждой и вспомнил, как умирал. Боль уже забылась. Ощущение, а быть может, и осознание того, что его тело не исцелится, должно было заставить его в панике задыхаться. Однако всё это казалось таким далёким…
Он споткнулся о поросшую травой кочку и чуть не упал. Судя по всему, то, что он был мёртв, не мешало ему ходить.
Гнулись стебли, и он чувствовал их подошвами сандалий. Шаг за шагом он пробирался сквозь туманы разума своего убийцы, а может, шёл по загробному миру или же блуждал в некоем мираже, созданном из мечты о чужом рае или аде.
Вскоре на него обрушились воспоминания о жизни, а с ними нахлынули ярость и скорбь, слившиеся в единое целое, неразделимые, неразрывные, и сдержать их удалось, лишь стиснув кулаки и представив себе тёплый костёр в тёмной ночи. Он ускорил шаг.
Здешний воздух не имел вкуса, а в тумане не было влаги. Но с другой стороны, его тело онемело и одеревенело, и он подумал – может, он теперь в принципе ничего не может чувствовать? От этой мысли он ощутил растущую печаль из-за того, что потерял, – из-за осознания, что больше никогда не сможет никого коснуться и никогда не сможет любить.
