Герцог принимал одного за другим чопорных посетителей, представлявших городские власти, и в свою очередь добросовестно совершал ответные визиты; потом он заперся у себя во дворце и зажил жизнью затворника, но не потому, что заподозрил кого-то из местных в злонамеренном отношении к себе или в тайном заговоре, который, возможно, плели против него враги: он был весьма далек от того, чтобы подозревать кого бы то ни было в столь гнусных кознях.
В Америке он оказался впервой, а до этого почти всю жизнь прожил при французском дворе и пребывал в полной уверенности, что никому не сделал ничего плохого, – напротив, ему помнились только благодеяния, коими он одаривал окружающих при всяком удобном случае.
Добровольное же затворничество, на которое герцог себя обрек, не имело под собой тех оснований, о которых мы упомянули выше: причиной тому была некоторая замкнутость герцога, а еще необходимость углубиться в вопросы высокой политики, которые ему, возможно, предстояло решать в будущем, ну и, наконец, что немаловажно, – его стремление не ударить в грязь лицом и оправдать доверие своего государя.
Однажды утром герцог, уединясь у себя в кабинете, с головой ушел в работу – скучную и многотрудную, особенно для человека, чью жизнь прежде никоим образом не касались все эти мудреные вопросы высокой политики. И тут вошел слуга и объявил, что двое каких-то погонщиков испрашивают у него дозволения показать дамам свои товары. А один из них, прибавил слуга, просит чести быть принятым лично господином герцогом де Ла Торре, которому, по его словам, он должен сообщить нечто очень срочное и весьма-весьма важное.
Герцог распорядился проводить к нему этого человека, пока его спутник будет показывать дамам изящные ткани и украшения.
В кабинет прошел погонщик, и, как только за ним закрылась дверь, он шагнул вперед и молча приветствовал герцога.
– Вы желали меня видеть? – осведомился господин де Ла Торре, пристально глядя на собеседника. – Так что вам угодно, сеньор? Я готов вас выслушать.
– Сударь, – отвечал погонщик, подходя вплотную к столу, за которым сидел благородный испанец. – Соблаговолите приглядеться ко мне и сказать, узнаете ли вы меня?
– Нет, – молвил герцог через мгновение-другое, испытующе вглядевшись в собеседника. – Могу сказать наверное – сегодня я вижу вас в первый раз. Впрочем, ничего удивительного, ведь я прибыл в Новую Испанию всего лишь дней десять назад.
– Может, вы встречали меня где-то еще? – продолжал погонщик.
– Нет, не думаю. Почти уверен, так оно и есть. У меня превосходная память на лица. И чем больше я к вам присматриваюсь, тем меньше ваше лицо напоминает мне кого-то, с кем я мог встречаться хотя бы раз или два.
– Тем лучше! – проговорил погонщик, весело рассмеявшись и заговорив по-другому, то есть перейдя с испанского, на котором он изъяснялся перед тем, на французский. – Значит, с переодеванием я преуспел даже лучше, чем ожидал. И раз сумел ввести в заблуждение вас, господин герцог, хоть мы и знакомы уже давненько, стало быть, другие меня тоже вряд ли признают.
– Что это значит? – удивился господин де Ла Торре. – Сейчас, когда вы говорите по-французски, я улавливаю в вашем голосе и характерном акценте знакомые ноты. Но кто бы вы ни были, человек или призрак, назовите ваше имя, поскольку, повторюсь, я вас не узнаю́.
Погонщик подвинул свободное кресло ближе к герцогу и без всяких церемоний сел.
– Господин де Ла Торре, – сказал он, – я один из добрых ваших друзей – Олоне.
– Вы Олоне?! – уже в изумлении воскликнул герцог. – Быть того не может!
– О, клянусь Богом, как же приятно слышать такое! Но позвольте заметить, господин герцог, уж себя-то я точно знаю. Я – Олоне, и это так же верно, как и то, что мой товарищ Питриан, с которым вы также знакомы, сейчас показывает богатые товары госпоже де Ла Торре и ее благородной дочери.
– Но откуда вы здесь? Каким образом удалось вам пробраться в Веракрус? И что за надобность привела вас сюда?
– Сколько вопросов, и сразу, господин герцог! Однако надеюсь ответить на все, дабы удовлетворить ваше любопытство.
– Говорите же, друг мой, заклинаю! Хотя со стороны Береговых братьев меня ничто не удивляет, тем не менее я отлично понимаю: чтобы пуститься в такое плавание, столь же дерзкое, сколь и безрассудное, нужны самые серьезные основания.
