– Но оказывать влияние, мои цветочки, трудно. Это неопределенно и сложно. В конечном счете, однако, для этого нужно лишь согласие людей. «Зачем» и «как» не столь существенны. Вы должны доказать, что понимаете это, прежде чем вам здесь будут рады. – Жрица поочередно осматривала девушек; ее черты как-то исказились, так что гладкая кожа и симпатичное лицо казались жестче, грубее. – Через месяц я вернусь. В этот день вы все, без распрей, сообщите мне о вашей коллективной иерархии. Вы расположите себя от наибольших к наименьшим, от предводителей к слугам. – Она помолчала. – Нижние двадцать пять провалят инициацию.
Несколько девушек ахнули.
– Им будет разрешено без стыда попытаться в следующем году еще раз, – успокоила Амира, – но на этот год они закончат. Пять лучших девушек выберут любых сестер со всего мира в качестве своих наставниц на два года, и выберут по порядку. Но теперь слушайте меня, гусята, и слушайте внимательно: если хоть одна девушка останется вне этой иерархии, если хоть одна будет жаловаться или не соглашаться со своим местом и выскажется открыто или мне лично, тогда провалите вы все. Уйдете отсюда ни с чем – и не вернетесь.
Жрица обшарила их глазами, тщетно ожидая возражений.
– На этом всё. Если у вас есть вопросы, обратитесь к своим воспитателям. Хвала ее имени.
– Хвала ее имени, – заученно пробубнили некоторые, хотя большинство учениц застыли в молчании.
В том числе Дала. Ее колени дрожали. Нижние двадцать пять? У нее нет шансов. Она уже на дне, на самом дне – это решилось в первый же день. Для остальных провал будет означать возвращение домой к своим семьям, чтобы с нетерпением ждать новой попытки – целый год в реальном мире, чтобы наверняка заключить тайные сделки и повысить свои шансы. А тем временем они будут спать в теплых домах, возле уютных очагов, с полными желудками. Но Дале не дана такая роскошь. Ей придется найти сожителя или умереть с голодухи. У нее нет ни богатства, ни ремесла, ни семьи, а если она будет искать способ просто выжить, ей никогда не светит стать жрицей.
Она чувствовала себя скованной, уничтоженной, зная, что за этим последуют скорбь и осознание. Она покосилась на Табайю – та стояла с поджатыми губами и непроницаемым взглядом, и отсутствие в нем радости казалось странным. Она должна быть в восторге, подумала Дала, уж ей-то обеспечено местечко.
Вопль разума обрушил стену апатии, и волоски на руках Далы встали дыбом. Я могу все испортить для нее, для всех. Всё, что мне нужно, это не согласиться. Я не сумею попытаться еще раз, потому что бедна. Мне нечего терять. Нечего брать. Это дает мне власть.
Ее мысли кружились, пока обувь жрицы стучала по Южной кирпичной дорожке и скрипели железные ворота. Она не пропесочила Далу, ведь так? Не отругала ее за нечесаные волосы, неубранную постель или грязное платье, и она высмеяла «матриархичку», а не превознесла. Не могут они все быть соловьями, Богиня. У тебя в подчинении наверняка есть добрые и достойные слуги, и, возможно, Амира – одна из них.
Как только жрица ушла, девушки повернулись друг к другу и отчаянно зашептались. Воспитатели, согнав их с лужайки, назвали их поведение безобразным – и ох как они опозорились перед жрицей!
Девчонки искренне удивлены. Но как такое может быть?
Все они имели сестер, тетей или кузин в Ордене, так что наверняка должны были знать всё об испытании? Наверняка бы подготовились и немедленно подружились с Далой, чтобы устранить угрозу? Но вдруг это испытание новое. Вдруг они разные для каждой партии девчонок. Вдруг сама Гальдра на моей стороне.
Сейчас это было безразлично. Знали они или нет, изменилась проверка или нет, у Далы имелось оружие. Пожалуй, для самых выдающихся девушек она была сейчас единственной опасностью. У нее одной не было семьи, перед которой нужно отвечать, и сплетен, которые могли погубить ее позже, когда высшее общество узнает, кто стал предателем, испортившим целый урожай их дочек. В этом месте нет ничего, чтобы ею управлять. Она могла бы расправиться с этими девчонками одним лишь словом, без последствий, и вскоре это поймут они все, как поняла их «матриархичка».
Табайя не теряла времени. Она спокойно прошлась по чистой траве, с которой Дала всю ночь убирала гнилые кусочки еды, остановившись в паре футов рядом. И наклонила свою идеальной формы голову, пряча любые признаки беспокойства под вымученной маской непроницаемости.
– Думаю, не мешало бы поговорить.
