Внутри, действительно, оказались запретная зона, маскирующая плотной живой изгородью охранный периметр с неприглядным забором, и резные деревянные воротца. У железных ворот две молчаливые немецкие овчарки с настороженными мордами. Останавливаться в запретке и выходить из машины куда как нежелательно.
«Ага! Слева и справа только высоченные кусты с трехдюймовыми колючками. Видно, соседние участки, на флангах и в тылу, тоже в собственности «Трикона». А парк-то у нашей Ник Фанасивны в английском стиле! В нем и дом-донжон угловатый не так уж по-уродски смотрится.
Почему бы ей особняк плющом изысканно не обвить, как вона те подсобные службы в кустах?..»
Бассейн Филипп отыскал не сразу. Двенадцатиметровый водоем тоже прятался в густом колючем кустарнике за высокими деревьями. Там-то Филипп и остолбенел, окаменел, оцепенел, неподвижным истуканом ошарашено застыл в присутствии живого сверкающего тела бронзовой Афродиты.
Со всем тем пресловутая божественная сила искусства не так уж велика и запредельна, чтобы надолго шокировать и сразить наповал рыцаря Филиппа. Оправившись от первого чудодейственного впечатления, он обошел статую со всех сторон, поцокал языком и вслух выразил свои эстетические впечатления:
— Э-э, сказали мы себе, гостям здесь положено пребывать исключительно в самом что ни на есть натуральном, нисколько не срамном виде… «Иначе выходит как-то неучтиво и зазорно, коль радушная хозяйка полностью обнажена.
Ну дает шороху Ника!..»
Если в лаборатории еще надо было углядеть портретное сходство с лицом и фигурой Вероники, то здесь ни у кого не могло возникнуть и тени сомнения. Именно она, богиня, позировала Бенвенуто Челлини, когда он создавал сей шедевр, до мельчайших телесных деталей воспроизводящий ее бесподобный обожаемый образ.
Только ей, языческой богине любви Афродите, принадлежат этот слегка курносый носик, эти так же дерзко вздернутые полные груди, между бедер бронзовый пушок, ничего не скрывающий, чуть изогнутая в колене изящная ножка, кончиками пальчиков в шаге вам навстречу, и руки, чуть-чуть приподнятые, словно готовясь заключить вас в страстные объятия и обещая подарить неземное наслаждение.
Посматривая на шедевр, Филипп лениво плескался на спине, на животе в мелком месте, когда к нему игривой нимфой-наядой плюхнулась Ника… И хвать за шею! Оседлала голышом, как нереида дельфина, и приказала возить ее туда и обратно:
— Шесть раз, неофит, от бортика до бортика… Из конца в конец!..
Ногами шибче работай, разгильдяй. Тебе полезно лишние калории сжечь и ягодичные мышцы не мешало бы в плавании укрепить.
— Удобно ли вам сидеть, мадмуазель Ника?
— Ишь, о чем размечтался, растленный типус! Я — барышня скромная. Из серебряного века, чтоб ты знал. Меня только в дамском седле учили на лошади скакать… Тереться о тебя п… не собираюсь, конь водяной.
— Могла бы и помягче сказать, барышня из серебряного века.
— Перебьешься. Не про твою честь мой клитор и прочая гинекология, Филька. Темп давай, лодырь!
Вконец загоняв своего водяного конька, Вероника привольно раскинулась отдохнуть в шезлонге.
«Божественное зрелище!»
В восхищении, глядя на нее, Филиппа вдруг страстно потянуло прикоснуться, погладить, потрогать… ее бронзовую копию. Но ввиду неприкасаемого оригинала это было бы неприличным жестом. Посему он не нашел ничего лучшего, как спросить:
— Ника, а почему бы тебе не стать скульптором в миру? У тебя ж истинный талант…
— А я им и была одно время. Не по мне это, Филька. К тому же артистическая и богемная жизнь не очень-то способствует аноптическому образу жизни — мелкопакостной природной магии в окружении до черта, вся издергалась в коромысло диавольско. Ушла в тряпочный и модельный бизнес, там спокойнее.
Потом поднялась до уровня орденского арматора, но в деловом мире осталась. В нем я никто и звать меня никак, то бишь Ника Триконич — женщина без возраста, но с умом.
В бизнесе умных баб навалом, встречаются и вроде меня, бывшие модельки типа молодой женушки твоего крутого олигарха синьора-мафиозо Рульникова. Сам знаешь, хоть он ее изваял, поднял, она его круче.
— Эт-то точно. Произведение искусства. Operam superabat materia…
— Ого! Наш неофит за латынь и за ум взялся. Классику Овидия уже перелицовывает. Только поясни: где материя выше исполнения, у меня или у твоего олигарха? Кого из нас ты имеешь в виду, искусствовед?
— Вас, конечно, наша божественная Вероника Афанасьевна, и ваш дивный образ в этой бронзе.
— Вы низкий льстец, сударь. Но ты прав, Филька, яко младенец, истину глаголющий.
Чтоб ты знал! Я, когда ее обрабатывала, шлифовала, полировала тут ей всякую сись-пись, чуть в самое себя не влюбилась. Пускай ни к лесбиянству, ни к нарциссизму с фетишизмом сроду не привержена и не подвержена. Не так меня воспитали, сударь мой.
Не то что ваше испорченное поколение. Моя секулярная горничная-лесбушка и садовник-фетишист на пару этому дивному образу, понимай, мне самой всякий Божий день буфера, п…ду и все остальное до зеркального бронзового блеска пид…т, х…т, извращенцы…
