Мы дошли до склона, который оба так любили. Тут цвели раскидистые старые яблони, сладкий аромат которых кружил голову. Весь склон был усеян ярко-красными маками, а внизу расположилось озеро, в котором купалась ребятня и взрослые, после полевых работ. Феодал деревни был рыцарем, и все время проводил на службе короля. Деревня управлялась его наместником, и, в отличии от нашей, хоть работы было не меньше, жители искренне любили хозяина. Он помогал едой в голодные зимы, лекарствами в поветрия, слушал людей и судил по справедливости. Удивительно, что такой человек существовал. По моему опыту общения с знатью, все они были лжецами, лицемерами и убийцами. Мы уселись на поваленное дерево, наблюдая за детьми. Несколько мужчин подкидывали мальчишек и девчонок, и те с довольными визгами плюхались в воду. Солнце садилось, и я могла видеть лишь очертания, но даже так, моего сына было видно и слышно прекрасно. Он был заводилой среди ребятни, постоянно чему-то их учил, хотя мне казалось, что сам он ходить и говорить выучился вот только вчера.
— Жалеешь? — дядюшка Жак был в ужасе, узнав, что я в тяжести. Все говорил, что надо в город вернуться — там и врачи хорошие, и лекарств разных много. Я же скорее чувствовала себя в ступоре — с животом-то, да с младенцем на руках много не попутешествуешь. Мы остановились в деревне на год, на последних месяцах ходить в дальние дороги стало совсем тяжело. Да и мальчонка у меня получился бойкий — чуть что, сразу рыдать или кричать. С первых дней было видно, характером пошел в отца.
Я тогда про Джона, или как его все теперь звали — короля Эдварда Железного, старалась сплетен не слушать. Не хотелось знать о его браке и счастливой семейной жизни. Да молодой матери и не так много нужно, чтоб новостей не знать — ребенок отвлекает и день и ночь. Это позже я узнала, что брак с леди Изабель так и не состоялся. И ни с кем другим не состоялся, и переворота, в отличии от ожиданий леди, так и не случилось. Генри тогда три было, и я всерьез задумалась — не увидеть ли короля Эдварда? Рассказать о сыне. Желание обжигало изнутри, но я не знала, что и как ему сказать. А если он не помнит меня? Все-таки какой же была трусихой.
Жалела ли я? Нет, ни одного дня. Я любила Генри так, как неспособна была любить никого на свете. Его смех, слезы, первые шаги, первые оцарапанные коленки, первые слова — все в нем было для меня драгоценным. И я любила свою жизнь, такой, какой она стала. Единственное, о чем я хоть немного сожалела, что у меня не было возможности узнать Эдварда. Вдруг он и его чувства были бы похожи на Джона? Вдруг не было бы такой сильной разницы как между Этьеном и Ришаром?
— Сожаления — лишь путь к накоплению желчи в организме. Она нас отравляет, и мы страдает от желудочных болезней и простуд.
— Хм. Домыслы.
— Вы же сами говорили, что о том пишут заморские ученые!
— Писать о чем угодно можно, я в этом убедился. Вот доказательства, это совсем другое дело! Хоть один написал, где эта вся желчь в организме скапливается?!
Любимое дело дядюшки Жака — проверять, все ли изученное им на протяжении жизни применимо на практике. Так мы и живем — он делится своими знаниями, а встреченные нами лекари, ученицы шаманки, травницы да повитухи — своими, и вместе мы ищем лучший способ поставить на ноги больного человека.
— Пойду я, как раз мой очередной цветочный эксперимент должен был созреть.
А еще дядюшка Жак оказался мастак на своих склянках да моих травах делать различные настойки, что сразу завоевали сердца деревенских. Настойки эти приносили нам немалую сумму дохода, а Вив даже парочку возила на ярмарки.
Вив приезжала нечасто, и не засиживалась надолго. В первый из своих визитов она привезла мне ткани, что матушка откладывала мне в приданое, не забыв стребовать с меня пять монет, которые когда-то давно дала на похороны матушки. Монеты у меня уже водились, а вот на белую, вышитую незабудками ткань, я совсем не могла смотреть. Все плакала, глупая. От тоски по матушке, по Джону, от сомнений, что терзали мою душу ночами. Сейчас в этих тканях ходили и я, и Лиззи, и Генри, и даже дядюшке Жаку из коричневой шерсти м я сшила прекрасную зимнюю рубаху. Матушка копила эти ткани для моей семьи, и я ни мгновенья не сомневалась, одаривая ими не только Генри, но и Лиззи с дядюшкой. Приезжая, Вив часто рассказывала о нашей деревне. О Томе, который теперь стал трактирщиком, вместо отца, и готовил из котелка матери вкуснейшую кашу. О баронессе де Плюсси, что управляла землями разумнее барона. Об отце Госсе, которому поддерживать сирот стало легче, ведь баронесса помогала, выделяя деньги на книги и еду. В последний визит и вовсе говорила о молодом нахальном дворянине, что притворяется вором, который только и знает, что лишает покоя почтенных дам. У меня было столько вопросов, так хотелось увидеть его, убедиться, это это Этьен, посмотреть, как он изменился за эти года. Но я лишь спросила, в порядке ли он, и улыбнулась, получив утвердительный ответ.
