– Абсолютно верно. Так заведено в подобных лечебницах и в Европе. Днем больные ходят в пижамах и могут отдыхать, сидя на скамьях и диванах. Перед сном они надевают ночные рубашки и стелят на пол матрасы. А кровать – это металл. Буйные больные могут ранить себя, случалось, что и вешались на спинках кроватей.
А вообще, человеколюбие, доброта – это наш главнейший девиз. Служащие подбираются тщательно, для них построены хорошие дома, им хорошо платят. Грубость по отношению к больным совершенно исключается.
– У меня одно письмо от некого Алексея Криворученко, – сказал граф, – оно полно великого гнева. Ваших врачей он именует не иначе, как врачи-палачи. Он пишет, что его истязают, дают ему какую-то микстуру, от которой у него отнимаются ноги. Я хотел бы поговорить с ним.
– Для этого нам нужно будет спуститься в полуподвал, в тюремное отделение.
– О! Здесь есть и такое отделение?
– Есть. На сто человек. Расположено оно в полуподвале. Окна забраны толстенными решетками. Сильная охрана. Как правило, там помещаются люди, совершившие тягчайшие преступления, но признанные судом невменяемыми.
– Очень любопытно! – сказал Загорский, в самом деле заинтригованный.
– Ваш жалобщик, Алеша Криворученко, имея шестнадцать лет отроду, пристрелил в Чите жандарма. Распространитель листовок, бомбист.
Они спустились этажом ниже. Левицкий постучал в железную дверь. Открылся круглый глазок.
– Чиновник Губернского управления господин Загорский желает побеседовать с больным Алексеем Криворученко, – сказал Левицкий.
– Сейчас устроим, Владимир Зиновьевич! – отвечал грубый голос из-за двери. Лязгнули железные запоры, и дверь отворилась. Рослые, пожилые охранники попросили подождать и вскоре вернулись с тощим невысоким пареньком с шалыми белыми глазами, вздернутым носом. На нем были ручные кандалы. Он весь дрожал от ярости.
Бородачи охранники посадили его на табурет, стоявший посреди комнаты, а Загорский и Левицкий присели на скамью напротив. Арестант закричал пронзительным голосом:
– Палачи! Кандалы на больного надели! Скоты!
– Не бузи! – примирительно сказал один из бородачей. Ты ж дерешься, кусаешься, как же тебя вести к господам без кандалов?
– За все ответите вместе с вашими господами! Придет наше время!
Граф смотрел внимательно в глаза Алексею. Хотел воздействовать на него гипнозом, успокоить. Ничего не получалось. Впрочем, Загорский знал, что на душевнобольных воздействовать гипнозом весьма трудно.
– Вы еще очень молоды, – сказал граф, – у вас вся жизнь впереди, стоит ли усугублять свое положение? Примерным поведением вы могли бы облегчить свою участь. Я хочу выслушать ваши претензии.
– Если ты пришел защищать палачей-врачей и читать мне проповеди, то катись колбаской по Малой Спасской! – насупился Криворученко.
– С ним не поговоришь! Он лишь вот это понимает! – показал охранник пудовый кулак. – Да и то не всегда!
– Вы пишете, что вас плохо кормят, это действительно так? – спросил граф.
– Иди ты к черту! – сказал Криворученко, – я с тобой и говорить не хочу. Поверяльщик! Я вижу, что ты – принадлежишь к чуждому мне классу. Значит, враг! И проваливай!
– Зачем же тогда жалобы в губернское правление писать? Вы что же думали, что их извозчик приедет проверять? Кстати, я приехал сам, без извозчика. И мне в лесу какие-то ухари чуть шею не свернули. Но даже с ними я сумел договориться. А с вами – не получается? Почему?
– Ты чуждый элемент! – темнея лицом, закричал Криворученко, – я с тобой в другом месте поговорил бы, при помощи бомбы или пулемета! Скоро вас не будет! Я это гарантирую.
– Это вы зря! – усмехнулся граф. – Я беженец, пострадал от войны, у меня ничего нет, но я устроился и работаю. Ну, какой же я буржуа? Для вас каждый интеллигент – буржуй? Все должны быть рабочими? Но кто же тогда будет управлять делами страны, двигать науку?
– Сами и будем! По справедливости! Дерьмо ты собачье! Весь мир насилья мы разрушим… Я тебя посажу в этот подвал, и ты тогда узнаешь, каково тут сидеть!
– Но где же логика? Говорите, что весь мир насилья разрушите, и тут же обещаете посадить меня в подвал, то есть совершить надо мной насилие. Получается, что вы разрушите один мир насилия и тут же создадите другой!
– Пошел ты… знаешь куда? Подставь ухо, шепну на ушко!
– Ни в коем случае не подставляйте ему ухо – откусит! – вскричал охранник. Граф внял совету и ухо узнику подставлять не стал.
– Ну, раз вы ругаетесь, я с вами прощаюсь, – сказал граф с любезной улыбкой. Я выясню, каков ваш рацион, если он недостаточен, приму меры!
В одной из клеток сидел здоровенный парень, он попросил Загорского:
– Барин, сделайте милость! Скажите, чтобы меня на фронт забрали. Меня уже хотели взять, а я сделал вид, что повесился. Суд решил, что я сумасшедший. Какой-то комиссии жду. А мне бы лучше теперь же на войну уехать.
Загорский вопросительно посмотрел на профессора:
