Ну и хорошо, если Анри сбесится. Тогда его запрут на психу. Вот тогда-то и выяснится, он ли действительно загрызал бедных красавиц из румынского оркестра и прекрасных томских барышень. Ведь если Алифер будет изолирован, а убийства не прекратятся, то значит, он был ни при чем.
Жестоко? Может быть. Но купцы считали, что карточные долги надо платить. Если человек долги не платит, его и жалеть нечего. Да и вообще души в этом французике было мало, размаха…
Ни Гадалов, ни Смирнов не обратили никакого внимания, что за ними давно уже наблюдал господин в приличном, но скромном костюме, приятной, но не броской наружности. Господин этот следовал за ними всюду, но глядел на них лишь краем глаза, а если они оборачивались, то господин этот исчезал за пальмой, за колонной. Он видел все, что они делали, слышал все, о чем они говорили, оставаясь незамеченным. И в зале он занял место в последних рядах партера, в стороне от настенных светильников, так, чтобы видеть всех, а его самого видели бы немногие. Это был Петр Иванович Кузичкин. Билет в общественное собрание он купил по документам нижегородского купца первой гильдии Федора Ивановича Самсонова. И никого это не удивило. Куда деваться богатому деловому человеку вечером в чужом городе? Конечно же, идти в общественное собрание! Но Кузичкин был разочарован тем, что эти проклятые купцы говорили на каком-то тарабарском языке. Он только мог догадываться, что это или корейский, или китайский, Кузичкину было грустно, потому, что он не знал ни того, ни другого.
А в зала уже до отказа заполнилась празднично одетой публикой. Тихий гул прокатывался по рядам. Все ждали чего-то необычайного. Должен был выступить какой-то фронтовой офицер, душка, красавчик, израненный, талантливый, как бог, с дивными стихами.
Сначала оркестр пожарников сыграл вальс «На сопках Маньчжурии», это было не ново, но задало нужный настрой. Публика примолкла. В зале погас свет, где-то в центральном проходе застрекотал аппарат, и по белому полотну экрана забегали тени. Вот механик подкрутил объектив, добиваясь резкости изображения, и стало ясно, что это летят цеппелины, идут страшные, как движущиеся железные дома, танки. А вот солдаты, куда-то бегут и почему-то хватаются за горло. Ага! Солдаты надевают противогазы и становятся страшными круглоглазыми чудищами. «Газ! Газ!» – идет гул по рядам и кажется, что в зале стало душно. Какая-то дама упала в обморок. Но аппарат перестал стрекотать, в зале стало чуть светлее, открылся занавес. На сцене стоял граф Загорский, в смокинге, с галстуком-бабочкой на шее.
– Господа! – сказал граф Загорский, – суровые лапы войны обняли и терзают земли Галиции, польские, югославянские земли. В это время, когда мы тут в безопасности в светлом зале дышим духами, где-то люди вдыхают газ и умирают в страшных муках. Я не поэт, господа, у меня нет слов. Я скажу, что у обеих выходов из зала сейчас установят два вазона. Когда после концерта будете выходить из зала, бросьте в эти вазоны кто сколько может в пользу славного русского воинства. А теперь слово поэту! Подпоручик Геннадий Голещихин!
И тогда в круг света, прихрамывая, вошел кучерявый, голубоглазый подпоручик в новом мундире, с белым Георгиевским крестом. Он обвел зал строгим взглядом, чуть запрокинул голову и стал читать:
Из этих боев не выходят живыми,
Одеждою трупов, как скорлупою
Засеяв поля и ногами босыми
По лестнице смерти, взойдя над землею,
В астральном пространстве – феерии духа,
В пространство астрала идут батальоны,
Туда, где гуляет железная вьюга,
В которой, сгорая, пылают знамена.
Вращенье Земли – электричества сила
Заставит утихнуть смертельные стоны.
И в небо уходят, идут легкокрыло,
Уже неземные идут батальоны.
Подпоручик картинно поклонился, щелкнул каблуками. Зал взорвался овациями!
Жалко было молодого человека, опаленного боями, раненого.
– Россия! Государь император! Православие! Мы победим! – мужские голоса. И женский, звонкий, все эти голоса перекрыл:
– В астральном пространстве – феерии духа! Как это сказано! Ах, как сказано, боже ты мой! Поручик, вы – гений!
На сцене поставили стул, и граф Загорский, взявший на себя роль конферансье, вывел и усадил на этот стул молоденького слепого баяниста.
– Выступает Ваня Маланин!
– Выборный баян! Марковы делали! – шепнул Гадалов Смирнову.
Слепец всей пятерней пробежал по клавишам, и знакомые мелодии народных песен оказались изумительно полными и потрясающими душу.
– Глубоко копает черт! – выдохнул Смирнов. По-нашему, по-русски!
– Ну вот, а ты на американской машине приехал! – укорил его Гадалов.
– А-а! При чем тут машина!
