Из соседнего сарая в щелку смотрел на него граф Разумовский. На коленях у графа сидела Палашка, он обнимал так крепко, как только мог, и в то же время философствовал, совмещая сразу два удовольствия.
– Всякую часть тела, которую тебе дал Бог, не держи в бездействии. Это для Бога оскорбительно. Он старался, создавая тебя, продумал все до мелочей. И это безбожие: сидеть вот так на лавке без дела, как Асинкрит. Нет, будь ты старый и даже больной, если в состоянии хотя бы немного шевелиться, шевелись!
И если бы кто-то мог бы в это время заглянуть в сарай, он бы увидел, что Палашка вполне разделяет философские взгляды великолепного старца.
Город встретил оркестром и толпой первый пароход. Опять у биржи золотопромышленники выкликали желающих по контракту работать на дальних и ближних приисках. В кабаках и трактирах играли гармонии и шарманки.
Каждый день кони Моисея Гельмана волокли колесницы с жуткой поклажей в сторону Вознесенского кладбища. И когда кого-то зарывали в яме или помещали в склеп, в каком-нибудь доме раздавался крик новорожденного. Это новый человек начинал свое длинное или же короткое шествие к смерти.
В то же самое время на трактах трубили в рожки кучера почтовых карет. В большом доме на Почтамтской деловито постукивал телеграфный ключ, соединяя Томск с Петербургом.
На скрытых томских «каштаках», на горах, вдали от строений, в лесах и колках полным ходом гнали вино. Топились там большие пароходные котлы фирмы Гулетта, доставленные из Тюмени. По змеевикам сочилась жидкость, готовая вспыхнуть, только поднеси к ней спичку. Ночами разлитое и опечатанное «акцызом» вино везли тихие фуры к пристани. Отсюда «огненная вода» растекалась по всей Великой Сибири, превращаясь в меха, золото, банковские и кредитные билеты.
Город жил. Он хранил бумаги о дне своего рождения и о родителях своих, казаках-землепроходцах, в ратуше и в губернском правлении. Так что город всегда мог вспомнить свое прошлое. Будущего он знать не мог, как не знают его и люди. Он мог лишь предполагать. Мечтать.
Город прихорашивался. Высаживал деревья, мостил улицы.
Груженные камнем и глиной телеги то и дело подъезжали к яме, в которую провалился вместе со всем добром дом Яшки Полторанина. Яма глотала камни, но уменьшалась медленно. Горожане заглядывали в нее, надеясь увидеть зверя коркодила. Но он им не показывался.
Огорченный городской голова Тецков ходил тут же, прикидывал, как быстрее и лучше и яму засыпать и скелет мамонта восстановить, и упавшую чугунную Венеру поднять. Кричал на возчиков, на грузчиков.
Упрямые томичи все же засыпали яму и высадили по берегу Ушайского озера вербу, ивняки, чтобы укрепить берег.
В эти дни гуляний, пикников не все томичи отдыхали. На заимке Зонтага-Брука день начинался рано. Матвея будила Алена Береговая. Он сразу шел к рукомойнику, лил воду на лысину, умывался. Затем Алена приносила ему на подносе в чашке дымящийся кофий. Матвей медленно выпивал его, закуривал сигару. Он готов был к новому дню.
Зонтаг-Брук спускался в подвальный этаж, отдавал распоряжения. Шел в конюшню, смотрел: все ли кони ухожены и здоровы. Конюх стоял при этом не дыша. Не дай бог, что-то хозяину не понравится.
Улаф просыпался часа на три позже. И Зонтаг-Брук приветствовал его, приглашал к завтраку. И почти всегда был к чаю торт, и обязательно – фигурный, собственноручно изготовленный Матвеем.
– Могу сказать, дорогой друг, что поземный ход уже приближается к заветной цели. Но мои люди заметили, что шпики негодяя Шершпинского что-то стали подозревать. Они нашего героя Севастополя пасут, я имею в виду слежку. Вот почему я приказал сделать там запасной подземный ход.
Вечерком приедет Философ Александрович Горохов. Сделаем вылазку. Посмотрим. Согласны?
– Конечно! Но, признаюсь, ваше сообщение о шпионах Шершпинского меня обеспокоило.
– Не волнуйтесь, дорогой друг, мы сумеем обвести вокруг пальца этих ищеек!
– О! Обмотать вокруг пальца! Сколько все же богат ваш русский язык! – воскликнул Улаф Страленберг. – Я давно его изучаю, но в нем столько образов! Все не изучить никогда. Для этого надо было бы родиться в России.
– Даже и рожденному в России никогда в жизни не постичь глубин этого языка! – сказал Зонтаг-Брук. – У великого народа и язык бывает великий.
Вы знаете, что народы так же рождаются и развиваются, как люди. Иной ребенок умирает в детстве или отрочестве, а иной вырастает. И судьба каждого человека и каждого народа – разная.
Выпуклые глаза Зонтага-Брука оживились, он соскочил со своего стула, заложил руки за спину и стал вразвалочку, мелкими шажками, ходить по столовой:
– Вы, конечно, читали Гомера. А знаете, кто он такой? Имя его по-гречески пишется – Хомерус. Вдумайтесь. Хомо – человек. Рус – русский!
О! Я был во всех крупных европейских городах. Во многих музеях и библиотеках изучал старинные манускрипты, папирусы и клинопись. Расшифровывал нерасшифрованное, проверял гипотезы.
Я расскажу о своих выводах. Вам первому поверяю я результаты своих исследований.
