С порога землянки впился взглядом в этот хоровод Василий и шевелил губами, словно что-то жевал. Федька тоже смотрел на этот хоровод, и его мучило сожаление, что он этим девкам — не ровня, его года уже ушли. А ведь такие милушки, такие хорошки! Ну, ничуть не хуже тех райских девок, которых он когда-то лобзал.
— Мы девчонки-керпетянки,
Мы отчаянные в дым!
Если речка на дороге —
Через речку полетим!
— И-и-их!
Сильно раскрутившийся хоровод подпрыгнул и под взорами изумленных парней перелетел на другую сторону реки Керепети. Вот он дробит каблуками уже на другом берегу.
— Запросватали телегу
За дубовый тарантас,
Слезы горькие закапали
У лошади из глаз!
— И-и-их! — хоровод закружился так, что уже и лиц девок было не разобрать, и, разом подпрыгнув, перенесся обратно на тот берег, где стояли, разинув рты, обалдевшие парни. Они кинулись было ухватить девок за руки, остановить, где там! Хоровод снова подпрыгнул и, беспрестанно кружась, перелетел на противоположный берег, причем девки на лету выдали еще частушку:
— Я сама гулять не буду
И подругу уведу,
Все ребята — финтиль-винтиль
На резиновом ходу!
В это самое время по тропинке от деревни медленно брел Николай Златомрежев, размышляя о своей судьбе, о том, что было прежде и стало теперь. Вспомнился ему московский университет, который он окончил по экономическому отделению как раз в четырнадцатом году, словно только для того, чтобы сразу же уйти добровольцем на фронт. А война… Это было подобие ада. Танки, танки, газы. Запах горелого человеческого мяса до сих пор иногда тревожит его.
Выписавшись из госпиталя и вернувшись в родной Томск, он не без робости пришел к епископу Анатолию Каменскому. Рассказал, что прошел огонь и воду, смотрел смерти в лицо и дал Богу обет до конца дней молиться за людей, чтобы стали они добрее. Он знал Закон Божий, знал службу, так как в роду его были священники. Это решило дело. Епископ определил его настоятелем в большой каменный красивый Преображенский храм на улице Ярлыковской. Правя службу, исполняя требы, он оттаял душой. Если крестил младенца, то от души желал ему мира и счастья. И жизнь его обрела порядок. Купил маленькую дачку в деревеньке неподалеку от Керепети и старой архиерейской заимки. Можно было вырваться сюда на несколько часов, погулять среди реликтовых сосен, подышать лесными ароматами. И это было такое блаженство!..
Никто из парней не заметил, что из деревни к месту гулянки тихонько подошел в простой черной рясе Златомрежев и остановился возле двух разлапистых кедров, глядя на все происходящее. Но Василий как-то почувствовал присутствие священника. Быстро юркнул в дверь и Федьку позвал:
— Зайди и дверь закрой!
— Зачем? — сказал Федька, — чего в избе делать, когда можно дышать вольным воздухом?
— Сказано тебе, зайди! — свирепо воззрился на него старик.
Федька понял, что дело нешуточное. Зашел и дверь закрыл. Василий прижал нос к тусклому оконцу и что-то быстро зашептал.
Хоровод все быстрее перелетал с одного берега на другой.
Златомрежев хотел закричать, потом одумался и стал читать молитву святому кресту:
— Да воскреснет Бог, расточатся врази его и побегут от лица его все ненавидящие его, яко тает воск от лица огня. Како да бегут беси от любящих Бога и знаменующих себя крестным знамением!..
Хоровод в этот момент перелетал через речку Керепеть. Девки крепко сцепились руками, на лицах их было написано дикое блаженство. Алена как бы соединяла их всех невидимой прочной нитью. И вдруг она охнула, девки расцепили сплетенные пальцы и с воплями ужаса попадали в зеленую воду Керепети.
Некоторые поплыли, а две из них начали нырять, вопя о том, что плавать они не умеют. Тотчас в Керепеть нырнули парни, как были, в пиджаках и брюках, в сапогах, даже картузы снять у них времени не было. Они быстро вытащили на берег перепуганных и промокших девок.
Один из гармонистов отряхнув воду с пиджака, схватил гармонь и пропел:
— Девка села в решето,
Поехала по озеру,
Посередке озера
Ноги отморозила!
Девушки быстро побежали в деревню — сушиться.
Парни никуда не пошли. Они скинули с себя всю одежду, выжали ее, развели костерок и над ним стали сушить исподнее и верхнее. Один ругался больше всех:
— Вот сволота! Из-за них всю махорку промочил и спички. Нынче это денег стоит, да и курить хочется, страсть!..
Златомрежев вышел из своего убежища за деревьями, перекрестил поляну, речку. И потихоньку пошел вдоль берега реки.
В избе у малого тусклого оконца дядька Василий насыпал в кружку синего порошка и велел Федьке:
— Шагай за попом да сыпь этот порошок тонкой струйкой в его след! Понял! Иди!
Федька вышел из землянки. Кружка с порошком словно жгла ему руку. Он шел и шептал:
— Салфет вашей милости. Порошок! Девки летающие! Нет уж, довольно!..
