Когда избушка скрылась из вида, Федька кружку с порошком кинул в Керепеть. Она с бульканьем пошла на дно. Вода в реке посинела, и тотчас бесчисленное количество рыбы всплыло вверх брюхами.
— Ух, ты! — сказал Федька! — Вот это рыбалка! Да тут на всю деревню уху можно сварить, и еще рыба останется. А только от такой ухи, того гляди, рога вырастут! А может, вырастет еще и длиннющий хвост, и копытца. Бежать надо отсюда и как можно дальше. Хотя и бежать-то мне, бедолаге, вроде уже некуда.
Когда солнечным утром из города на пароме, прозывавшемся Самолетом, в несколько приемов через великую реку Томь переправлялся праздничный кортеж, господа и дамы говорили, что сама погода благоприятствует свадьбе.
За рекой кортеж направился в сосновый бор, к замку-даче Смирновых. Был конец мая и по краям дороги буйно цвели черемухи, рассыпая над коричневыми озерками свой щемящий аромат. Красавица-невеста сидела в автомобиле рядом с будущим тестем, Иваном Васильевичем Смирновым. В ее волосы были вплетены живые цветы, и сама она гляделась большим нежным цветком.
Чуть отстав от машины, мчались подрессоренные кареты и коляски с купцами, чиновниками, важнейшими томскими людьми.
— Сейчас заберем жениха и помчимся обратно к перевозу. Какой подходящий день для свадьбы! Какая красота! И я так завидую этому Ване! — говорил граф Загорский, целуя руку сидевшей рядом с ним в коляске Ольге Ковнацкой.
— Георгий Адамович! Нехорошо завидовать! — отвечала Ольга, — не зря же говорят в народе, — на чужой каравай рот не разевай.
— У этой пословицы есть продолжение, — сказал граф, — полностью пословица звучит так: на чужой каравай рот не разевай, а лучше свой дома затевай…
— Ну так и затевали бы!
— Ах, Оля, вы же знаете, что и пекарь я никудышный и дрова сырые. Вы сыплете на мои раны соль…
Парк при деревянном замке Смирновых был полон щебетом птиц. Иван Васильевич вылез из машины, вперед водителя и распахнул дверцу перед невестой. Анастасия осторожно сошла на землю, глядя под ноги, чтобы не запачкать белых туфелек. Но от самой калитки до крыльца дачи была положена ковровая дорожка.
— Ну, где же наш жених? — возгласил веселый Иван Васильевич, взбегая на крыльцо. Высокий лакей доложил:
— Иван Иванович легли спать поздно и к чаю не выходили. Они, возможно, отдыхают.
— Ну так его, засоню, враз разбужу! Разве можно не встретить на пороге свое счастие?
Иван Васильевич кинулся в комнаты сына, но его нигде не было. Он потребовал, чтобы слуги обыскали замок.
— Где его экипаж?
— На месте! — доложил лакей, — и лошади все стойлах.
У старшего Смирнова засосало где-то под сердцем. Он был в ярости. Кто смеет перечить его планам?
— Ищите его, дармоеды! — закричал он на дворню. Не видели, не слышали! Человек — не иголка.
Гости, недоумевая, стояли возле экипажей.
Ваню Смирнова нашли в бору неподалеку от дачи. Висок у Вани был прострелен, а мертвая рука его крепко сжимала браунинг. Слуги клялись, что выстрела не слышали. И в ужасе смотрели на разгневанного хозяина. Кто-то позвал с соседней дачи профессора Германа Иоганзена. Он еле смог втолковать взволнованной прислуге, что был он хоть и профессор, но не медик, а зоолог, а вообще-то, даже и медики еще не умеют оживлять мертвых.
Смерть Вани наделала шуму в городе. Но кем-то были распущены слухи, что Ваню убили бандиты, ограбившие дачу. Именно так и объясняли лакеи, горничные и повара. Дескать, их всех связали бандиты, а Ваню утащили в бор, потом раздался выстрел. Что взяли бандиты? Прислуга говорила, что, видимо, бандиты взяли деньги, потому что маленький сейф в кабинете Вани был взломан и бюро с документами тоже вскрыто отмычкой.
Сыщики записали показания прислуги. И уехали в город. Сыщики были довольны. Теперь у них есть нужные показания. Иван Васильевич хорошо заплатил кому надо, чтобы следствие списало гибель сына на разбойников. Конечно, не преминул он «заклеить» рты прислуге крупными ассигнациями. Но люди есть люди. Недаром же существует пословица: «По секрету — всему свету». И вскоре весь город знал, из-за чего именно застрелился Ваня Смирнов.
На пышных похоронах было полгорода. Кряжистый бородач папаша Смирнов, шел за гробом набычась, исподлобья поглядывая на людей. Несчастной Анастасии даже во дворец войти не позволили, чтобы постоять у гроба, и уж тем более на похороны не пустили, хотя она рвалась изо всех сил.
