— Ну, о чем говорят сии стихи? — вопросил граф Разумовский. — Сие означает, что не всякая Ева для всякого Адама создана. Так-то вот бывает, когда зарятся на красивых женщин! Короче сказать: руби дерево по себе! Иначе не будет толка!
— Буду рубить! — еле слышным шепотом отвечал упрямый Асинкрит.
Как только он смог вставать с лежанки и ковылять по дому, заявился он в алхимическую комнату Давыдова и потребовал:
— Сведите мне с лица волос, чтобы я был, как все люди!
— Но я таких опытов никогда не ставил, даже не представляю, как это сделать, это же особая статья! — попробовал его отговорить Дмитрий Павлович. Все было напрасно!
— В счет оплаты за проживание. Сведете мне волос — и живите здесь хоть сто лет бесплатно!
— Да вы упрямец! — усмехнулся Давыдов, — такое упорство похвально, если бы вы нашли ему иное применение!
— Поймите же, Дмитрий Павлович, это вопрос жизни и смерти!
Давыдов и сам был человеком эмоциональным, он тоже увлекался не раз какой-либо идеей, когда казалось, что, кроме этой цели, уже никакой другой в жизни и быть не может.
Поэтому Дмитрий Павлович пообещал безутешному влюбленному подумать о способе сведения волос.
Горин стал приходить к нему каждое утро и каждый вечер, спрашивая:
— Ну что?
И однажды Давыдов сказал:
— Я прочитал все, что по этому вопросу написано и в старых манускриптах, и в новых журналах. Сведений нашлось не так уж и много. За успех не могу поручиться, но попробовать можно.
Дмитрий Павлович Давыдов сварил густой настой из красного вина и толченых скорлупок кедровых и грецких орехов.
В назначенный день голову Асинкрита обмотали полотенцами, густо смазанными колдовским варевом. Не видно было ни щек, ни глаз.
Асинкрит полулежал в плетеном кресле-качалке, а Давыдов воздействовал на него излучением двух огромных магнитов.
Печь протопилась, но вьюшка была не закрыта, и в ней кто-то страшно подвывал.
В конце сеанса целитель хотел снять повязку, но Асинкрит замотал головой. Он прогнусавил сквозь тряпки, что будет спать с повязкой, чтобы целебная мазь лучше подействовала.
Утром Асинкрит снял повязку и, волнуясь и дрожа, подошел к зеркалу. Волосы были на лице, на своем месте, они только приобрели темно-коричневый цвет с синеватым оттенком. Теперь Асинкрит выглядел просто ужасно!
Асинкрит Горин дико взвыл и побежал к редактору «Золотого руна», дабы вылить желчь свою и тоску. Но Давыдова не оказалось дома.
Как раненый зверь, метался Асинкрит по всем закоулкам большого дома, выл и стонал.
Граф Разумовский как мог успокаивал его:
— Не сотвори себе кумира! Это не я говорю, это заповедь пророка Моисея. А ты сотворил и стенаешь теперь. И опять же, в Библии сказано: «Недостоин, развязать ремень у сапог его». Ты хочешь, чтобы Савла превратили в Павла! [12] Подумал бы ты и о том, что псу живому лучше, нежели мертвому льву. Это тоже Библия изрекает!
— Мало бы, что она там изрекает! Это Дмитрий Павлович неправильно составил рецепт!
— На Священное писание пенять негоже, это всегда себе дороже.
Асинкрит замотал головой, выбежал на крыльцо, там стал ждать Давыдова.
Через какое-то время встревоженный граф Разумовский вышел за ним:
— Ты, Асинкрит, не дитя малое после простуды великой, ты вновь остужаешься. Весенняя погода обманчива.
Давыдов пришел поздно, он был не в духе, на все претензии Асинкрита, ответил кратко:
— Дорогой мой, я же не обещал вам обязательный успех.
Волосатый дворянин поднялся к себе наверх, и долго было слышно, как в мезонине скрипели половицы.
Утром весь дом потряс отчаянный вопль. Казалось, убивают кого-то. Проснулся Разумовский, проснулся и Давыдов, прибежали люди из дворни Разумовского. Кое-как разобрались, что крики доносятся из мезонина. Собрались туда идти, как вдруг по лесенке скатился человек. Его никто не знал, но он был в халате Асинкрита.
— Ах, ты разбойник! Говори, что же ты сделал с несчастным дворянином и хозяином сего дома, Гориным? Говори, не то распотрошу тебя, как курицу!
— Я ничего с ним не сделал! Это не я сделал, это вот он, Дмитрий Павлович, сделал! — заговорил вдруг незнакомец голосом Асинкрита.
— Что такое? Ты еще и голоса подделываешь? — громогласно заорал граф Разумовский! Да я тебя — на виселицу!
— Да это же я, Асинкрит! — заныл незнакомец плачущим голосом. — Он меня уничтожил! У меня все волосы выпали! Все! Понимаете? И на лице и на голове! Я же был кудрявым, а теперь — что?
Давыдов уже понял, что незнакомец — это и есть сам Асинкрит. Это было ужасно. Лишившись растительности на лице и на голове, он совершенно преобразился. Лицо его оказалось заостренным, как у лисички, голова была вытянута тыковкой. Без волос на лице он смотрелся как паяц с лубочной картинки.
— М-да-а! — протянул граф Разумовский, — воистину — шел в комнату, попал в другую!
— Все пропало, все! — стонал Асинкрит Горин, — как я теперь Верочке на глаза покажусь?
— Но она ведь вас и в прежнем вашем облике не жаловала! — заметил Давыдов, — и кто знает, может, ваш новый облик ей придется по душе?
— Да, по душе! Мне теперь самому на себя смотреть противно.
