До рощи было. всего метров пятьсот, и молодой человек, подходя все ближе и ближе, видел все больше и больше людей, расположившихся возле деревьев и могил. Войдя в ограду, он стал читать надписи на крестах и тумбочках, даты рождения и смерти, рассматривать фотографии, и если попадались изображения с молодыми людьми, задерживался возле них, высчитывая век каждого и пытаясь представить его живым. Особенно долго он стоял возле могилы одной девушки, умершей девятнадцати лет от роду три года назад, которая если бы жила, была бы ему ровесницей. «Интересно, от чего она умерла?» — подумал он, всматриваясь в фотографию, с которой смотрела вполне здоровая на вид миловидная девушка. Окинув взглядом покрытый бурой травой холмик, он пошёл дальше между могил. Его внимание привлекла широкая покрашенная чёрной краской железная ограда, внутри которой стоял богатый отделанный мрамором памятник в виде пластины. Украшенная коваными узорами массивная чёрная ограда с единственным на все кладбище памятником резко выделялась среди других покрашенных в основном в белый цвет лёгких металлических оградок, и молодой человек направился к ней. Подойдя ближе, он увидел девочку лет восьми, которая возилась возле памятника, украшая его ветками багульника и подснежниками. Она не обращала внимания на проходивших мимо людей, — все обязательно останавливались и смотрели на ограду и на памятник, — и когда приблизился незнакомый молодой мужчина в очках, она и на него не обратила внимания, подошла к лавочке, на которой лежали цветы, выбрала самые рясные ветки багульника, самые свежие голубые подснежники и стала укладывать их с лицевой стороны памятника, стараясь делать так, чтобы было как можно красивее. Незнакомец прочитал две надписи, сделанные золочёными буквами на мраморе, посмотрел на фотографии мужчины и ребёнка и огляделся вокруг — нет ли где поблизости взрослого человека, с которым можно побеседовать и спросить о похороненных здесь людях. Ближе всех оказались старухи, которых подвезли на машине. Они разместились на сухом месте под берёзой, подложив под себя газеты и какие-то тряпки, очевидно специально принесённые для этой цели, и угощали подсевшую к ним третью, ещё более древнюю с трясущейся головой, подслеповатую старуху. Еремеевна увидела попутчика и крикнула:
— Эй, парень! — и поманила его рукой. Парень усмехнулся и подошёл к ним.
— На, выпей за упокой души своих родственников.
— В нашей семье все живы.
— Тогда выпей за тех, кто лежит здесь.
— Спасибо, не пью. Скажите, кто такой Павел Петрович Верхозин? Вон там похоронен вместе с ребёнком.
Старухи посмотрели в сторону ограды и увидели девочку.
— Там Любка, что ли? — сказала Еремеевна, всматриваясь пристально между решёток и кованых узоров.
— Кажись Любка, — поддакнула вторая. — Пошто она одна-то?
— Нинка в школе, а мать куда пойдёт по такой грязи с больной ногой.
— Кого? — спросила старуха с трясущейся головой, моргая подслеповатыми глазами.
— Никого, — громко ответила Еремеевна. — Сиди, тебя не касается, — и снова обратилась к собеседнице: — Любку-то надо бы позвать.
— Не знаю, пойдёт нет ли. Любка, а Любка! И обе стали кричать и звать Любку.
Девочка вышла из ограды и остановилась. Старухи опять стали её звать. Любка подошла ближе.
— Садись с нами, будем поминать всех по порядку. Любка отрицательно покачала головой и хотела уйти, но не успела и повернуться, как ей пригрозили:
— Вот уйдёшь, не помянувши, тебя Бог накажет. Мало он вас наказал? — ещё накажет.
— У, Бог на небе сердитый. Шибко сердитый, — добавила другая угрожающим голосом.
Любка застыла на месте, боясь теперь уже и уйти и по-прежнему не желая поддерживать мало подходящую компанию. Но её и не думали оставлять в покое.
— Давай, давай, не раздумывай.
— Не гневи Бога, и так он вас не шибко жалует.
— А что у них случилось? — спросил незнакомец.
— Что у них случилось, так не приведи Господь. Беда за бедой.
— А она ещё куражится, новую беду навлекает.
— Иди, детка, иди, ласточка, — сказала Еремеевна, заметив, что девочка колеблется и никоим образом не желает навлекать на себя очередную беду. — Иди, вот сюда садись, тут тебе места хватит.
Любка подошла ближе и села на уголок тряпицы,
— На блин, вот этот с маслицем, с сахаром, сразу-то не ешь, а сначала помяни наших. Говори: царство небесное бабушке Графиде, дедушке Парфену, мученице Агрипине, блаженному Дмитрию. Говори: царство небесное…
— Царство небесное, — пролепетала девочка, — бабушке Глафире.
— Графиде, — поправила старуха.
— Бабушке Графиде, — сказала Л юбка. — Дедушке…
— Дедушке Парфену.
— Дедушке Парфену, — повторила девочка.
— Остальных забыла? Ну ладно, ешь блин. Любка съела блин.
— Теперь своих помяни. Бери блин и говори: царство небесное отцу нашему Павлу, малому братцу Виталию.
— Царство небесное папе, Витиньке.
— Не так маленько. Ну да ладно, ешь. Любка с трудом съела второй блин.
— Хватит вам её мучить, — сказал незнакомец, глядя на обалдевшую от необычной процедуры девочку.
— А все, больше некого ей поминать. Беги, детка, прибирай ограду. Мать-то придёт сюда?
