— Она после обеда приедет на автобусе с дядей Ваней Мартыновым, — ответила Любка, вставая.
— Вон как наши! Я бы знала, не пошла бы пешком. Дождалась бы Ивана.
— И я не пошла бы. Из ума вон Ивана-то спросить. Нинка-то с матерью приедет?
Девочка кивнула головой.
— А ты пошто не с ними?
— Мне в школу после обеда.
— Ну ладно, иди с Богом.
Любка ушла. Молодой незнакомец вынул носовой платок, снял очки и протёр отпотевшие стекла. Его бросило в жар не столько от этой сцены, сколько от мысли, что он не может ехать дальше по своим делам, пока не узнает всё, что касается этой девочки.
— Шофёр просил помянуть Лаврентия, — сказала Еремеевна, поддевая ложкой рис с изюмом, обычное поминальное кушанье.
— А? — спросила глухая низким грудным голосом, нагнув трясущуюся голову. — Какого Леонтия?
— Я про Лаврентия говорю. Не здешний он.
— Чего ты ей толкуешь, — сказала третья. — Все равно ни холеры не понимает.
— Так ведь пристанет как банный лист: а, да кого, да почему. Уж лет двадцать как оглохла, и все лезет с разговорами.
— Сколько же ей лет? Однако больше ста.
— Ой, оборони Бог дожить до этих лет. Это наказание какое-то. Я уж зажилась, не рада теперь и свету белому, а зачем же столько-то жить?
— Когда, Савельевна, помирать будешь?
— Нынче после покрова, — ответила Савельевна не раздумывая, видимо вопрос этот был для неё не нов и давно окончательно решён. — Лето как-нибудь продюжу, а после покрова, пока земля тала, Бог даст… — старуха приподняла высохшую руку и равнодушно махнула ею. — Какого Лаврентия поминать хотели?
— Шофёр просил, который нас подвёз, — громко ответила Еремеевна и хотела ещё что-то объяснить, да раздумала, сказала лишь «ну тя к лешему» и поднесла ко рту ложку со сладким рисом. — Царство небесно Лаврентию.
— Царство небесно, — ответила та, которая ехала вместе с ней в машине, и взяв ложку, тоже поддела немного рису.
Молодой человек подождал пока помянут Лаврентия и снова спросил, кто такой Павел Петрович Верхозин, похороненный вместе с ребёнком. Из кратких ответов он не мог представить полностью всю картину, но и того, что узнал, было достаточно, чтобы созрело твёрдое решение вернуться в посёлок.
Он поспешил обратно к грузовику и, подойдя к кабине с той стороны, где сидел шофёр, немного отдышался, опершись одной рукой о крыло.
— Садись, садись, поехали, — сказал шофёр, который уже наладил двигатель и поджидал начальника, сидя за рулём.
— Заворачивай машину обратно.
— Зачем?
— Поедем в посёлок.
— Нам же на Воробьевку надо. На объект.
— Объект подождёт.
— А что случилось?
— Тут одна семья гибнет. Хоронят одного за другим. Я знаю, как помочь этой семье. Учти, из посёлка сразу в райцентр.
— А груз?
— Ответственность беру на себя.
— Объясни хоть в чём дело.
— Потом. — Молодой человек склонил голову и задумчиво уставился на капот.
— Послушай, Юрий Александрович, чего-то ты не того… Не в себе маленько. Не выпил ли там, случайно, какой-нибудь отравы с этими старухами?
— Ну хватит. Заводи.
— В райцентр я не поеду.
— Поедешь.
— А с какой стати, скажи, я должен туда ехать? У меня путевой лист на Воробьевку.
— Эта машина в моём распоряжении трое суток. Куда хочу, туда и еду.
— Но ведь груз числится на мне. Я за него отвечаю, пока не доставлю на место.
— Я же тебе русским языком сказал: всю ответственность беру на себя.
— Не знаю.
— Послушай, друг любезный! — Юрий Александрович начал выходить из себя. — Послушай, если бы ты ехал, например, возле реки и вдруг увидел тонущего человека. Но машину не остановил, а пылил дальше, хотя тебе ничего не стоило остановиться и бросить утопающему конец верёвки. Вот как бы ты себя чувствовал после этого?
Шофёр заёрзал в кабине.
— Ты понял, что хочу этим сказать? — спросил Юрий Александрович.
— Понял, — ответил шофёр. — А в райцентр не поеду.
— Но что ж, без серьёзного разговора, видимо, не обойтись, — сказал Юрий Александрович.
— Не надо никаких разговоров. Не поеду и все. Юрий Александрович склонил голову, выждал паузу, чтобы успокоиться и обдумать то, что был намерен сказать и вдруг спросил:
— Ты когда-нибудь голодал?
— С какой стати, — сказал шофёр. — У нас, слава Богу, не Поволжье, и не двадцатые годы.
— А знаешь, мне приходилось.
