После дойки Галина Максимовна ушла домой не столько огорошенная нагромождением совершенно необъяснимых событий, сколько расстроенная заговорщицким поведением доярок и весь день ни с кем из них не разговаривала, решив, что это всё-таки дурацкий розыгрыш. От скуки захотели посмеяться, пошутить над неопытной дояркой, которая слишком много уделяет внимания чистоте и стремится натаскать в кормушки как можно больше кормов. Анфиса, конечно, брюкву не мыла. Это ясно. Значит ночью или рано утром были другие доярки: все сделали и перед приходом Галины Максимовны скрылись.
В конце дня окончательно пришла к такому выводу и вздохнула с облегчением.
Укладываясь опять всё-таки засомневалась и решила ещё раз проверить свою версию по всем пунктам. Сняла платье, обтягивающее ладную фигуру, откинула атласное одеяло и, сидя на кровати в одной сорочке, стала думать.
— Конечно розыгрыш, — сказала сама себе и залезла под одеяло. — Ну и пусть дурачатся. Такую шутку стерпеть можно.
Галина Максимовна нагнулась к стоявшему у изголовья торшеру и выключила свет. Вскоре уснула спокойным сном.
Утром пришла на ферму как обычно раньше всех и уже в дверях обмякла как резиновая кукла, из которой выпустили воздух. Её коровы аппетитно завтракали, хрумкая люцерну и зажмуривая от удовольствия глаза, а все остальные коровы надсадно мычали требуя к себе внимания.
Галина Максимовна подошла к кормушкам, заглянула в чан, где опять была чистая брюква, и в растерянности стала топтаться и оглядываться по сторонам.
Дежурившая ночью Раиса Садыкова прошла мимо в таком сильном смущении и такая красная, как будто только что вылезла из парной.
Галина Максимовна не произнесла ни звука. Повернулась и пошла к выходу.
Бледная, взволнованная, Галина Максимовна пришла к Тигунцевым.
— Сегодня опять, — сказала она, переступая порог. Людмила Васильевна замерла. Очнувшись, замахала руками, словно отбивалась от Галины Максимовны как от нечистой силы. Пребывая теперь уже в настоящем, неподдельном страхе, пробормотала:
— Пресвятая Богородица, спаси и помилуй! — вдруг спросила: — Ты крещёная?
— Крещёная, — ответила Галина Максимовна.
— Вставай сюда на колени.
Людмила Васильевна сама встала на колени перед иконами.
Галина Максимовна встала рядом.
— Помолимся! — сказала Людмила Васильевна и стала креститься и шептать молитву.
Галина Максимовна молитвы не знала и только трижды перекрестилась.
Поднялись обе, сели за стол. Галина Максимовна прямо в верхней одежде.
— В церковь надо сегодня же идти. Обязательно! — заявила Людмила Васильевна решительно.
— Подожди в церковь. — Галина Максимовна расстегнула пуговицы телогрейки. — Надо прежде перебрать всех свободных мужиков. Всех до единого. Кто у нас не живёт с жёнами?
— Да у нас мало таких, — сказала Людмила Васильевна. — На пальцах можно пересчитать. Человек пять-то наберётся ли?
— Завадский и Афанасий отпадают, — Галина Максимовна загнула два пальца. — Кто ещё? Василий Жилкин?
— Лодырь из лодырей, — сказала Людмила Васильевна. — Сорок лет мужику, и признает только одну работу — рыбалку.
— Думаешь не пойдёт на ферму?
— Этот? Ни в жись. Подумать только! Такой лоб живёт на иждивении старухи-матери. А у старухи кого там пенсия-то? Пшик. Вздумала она как-то стыдить его при людях прямо на площади за то, что нигде не работает. Ответил то же, что и всегда — от работы кони дохнут.
— Значит, этот ночью не пойдёт. — Галина Максимовна задумчиво барабанила пальцами по столу.
— Не только ночью. Он и днём не пойдёт. Тут же работать надо… Не-ет! Не пойдёт. Ни за какие коврижки. Поллитрой не заманишь… тем более на ферму… Ни днём ни ночью не пойдёт.
— С ним всё ясно. Кто ещё?
— Колхозный водовоз Сандаренкин, — сказала Людмила Васильевна. — Извечный бобыль.
— Это который моего Витеньку на кладбище отвозил?
— Он самый.
— Сколько ему лет?
— Да лет шестьдесят однако… С лишним. Галина Максимовна, готовая заплакать, крутила пуговицу на кофточке.
— Может из леспромхоза кто? — сказала Людмила Васильевна. — Там холостые-то вроде все молодёжь… А кто же постарше-то?
— Сурков, — подсказала Галина Максимовна.
— А, Гена Сурков! Этот чудик… Не знаю, не знаю…
— Ловелас он, — Галина Максимовна махнула рукой. — Этот по ночам прятаться не станет. Если надо, пойдёт в открытую. Такой ловелас…
— Да какой он ловелас! Он лось, а не ловелас.
— В каком смысле? — Галина Максимовна уставилась на подругу.
— В самом обыкновенном. У лося раз в году бывает гон. Случка с лосихой.
— Не понимаю.
