— На торжественную службу всем охота, . — сказала Анфиса. — Добрые люди в церкви будут свечки зажигать, а мы тут с флягами возись.
— Ничего, повозишься, — сказала Маргарита. — Ради того, чтобы Ветрова завтра в сапожках щеголяла, можно и повозиться. Егорыч же сам её отпустил.
— А откуда я знал, что Евдокия иголку в задницу воткнёт, — с досадой сказал бригадир.
— Ладно, — сказала Дарья. — Пусть она сегодня поработает, а вы помалкивайте, и всё останется между нами.
Анфиса осмелела.
— Беги в склад за подкормкой, — сказала она приказным тоном помощнице.
Нинка вопросительно уставилась на бригадира.
— Разреши ей, — сказала Дарья. — Вишь хочет, чтобы ты благословил.
— А! — махнул рукой бригадир и пошёл прочь. В группе Муравьёвой было тридцать коров. Нинка успела подоить около двадцати, когда Маргарита, закончив работу первой пришла помогать. Затем подошла Дарья, следом остальные доярки и все вместе быстро завершили дело.
— До чего шустрая, — сказала Маргарита, когда Нинка сняла аппарат с вымени последней коровы и села додаивать её вручную. — Почти не отстаёт от нас.
Доярки оживились, поддакивая друг другу и посматривая на Галину Максимовну, которая взяла у дочери доильный аппарат и стала подбирать шланг.
— Совсем немного отстала.
— Интересно, сколько надоила?
— Сто семьдесят литров, — сказала учётчица.
— Ого!
— Удалая!
— Ну, Максимовна, радуйся. Можешь считать, что в доме одним работником прибавилось.
— Ещё маленько подрастёт, будет дело под Полтавой.
Зардевшаяся от похвал юная доярка, закончив дело, подала учётчице подойник, в котором было ещё литра три пенистого молока.
С той поры в исключительных случаях, когда на ферме не хватало рабочих рук, сам бригадир посылал за Нинкой, и она трудилась обычно после обеда, так как с утра была на занятиях. Педагогам такая самодеятельность пришлась не но душе, и они официально обратились к председателю колхоза с требованием прекратить экстренные вызовы на ферму ученицы, которая и так не блещет по успеваемости. Олейников отдал бригадиру животноводов строжайший приказ: сам дои, но обходись без младшей Верхозиной. И её больше не звали, и если приходила, то помогала только матери.
Во время работы на ферме у Галины Максимовны выявилась несколько странная для доярки черта характера — она скрупулёзно выполняла любую начатую операцию до конца. Если брала в руки скребок и скребла шерсть у коровы, то вычищала её до последнего пятнышка; если убирала в стойлах, то до блеска. Она любила порядок, привыкла к порядку, но эта скрупулёзность в наведении порядка на ферме оборачивалась для неё боком. Она отставала от доярок во всех операциях и дойку обычно заканчивала последней. За день иной раз так изматывалась, что когда возвращалась домой, то еле тащила ноги, и дома, плюхнувшись на диван, уже не могла пошевелить ни рукой, ни ногой. Нинка помогала стаскивать сапоги.
И вот однажды произошло чудо. Придя на работу как обычно в пять часов утра, Галина Максимовна к своему удивлению увидела, что в её группе делать уже нечего. Кто-то поработал. Кормушки были битком набиты люцерной, а огромная железная бочка ёмкостью в пятьдесят вёдер — чан для приготовления пойла и для вымытых корнеплодов, наполнен брюквой. Кожица брюквы сверкала белизной. Сорт «Куузику» вообще крупноплодный, а тут все брюквины не меньше бараньей и свиной головы. Вымыты так тщательно, что даже Галина Максимовна, большая любительница порядка, удивилась такой обработке. Посмотрела соседние группы. В чанах пусто и кормушки пустые. Коровы из соседних групп, повернув рогатые головы как по команде, наблюдали, как коровы из её группы аппетитно завтракали, хрумкая душистую люцерну. Галина Максимовна разыскала Анфису, которая дежурила ночью и теперь возилась в кормо-кухне, регулируя подачу воды в запарник. Анфиса, увидев ковылявшую к ней Верхозину, покрылась румянцем. Галина Максимовна почувствовала, что за всем этим что-то кроется.
— Кто был в моей группе? — спросила она.
— А что случилось? — спросила Анфиса как будто равнодушно.
— Как что. Всё сделано. Брюква вымыта, в кормушках сено. Кто это сделал?
— А я откуда знаю. — Анфиса пожала плечами и опять зарумянилась.
— А из скотников кто дежурил ночью?
— Николай.
— Он?
— Что он?
— Ну, он принёс сено?
— Ага, дожидайся. Будет тебе Николай таскать сено. Вон он, на голом полу дрыхнет. Себе соломы-то не подстелил.
— Пьяный, что ли?
— Конечно.
— Вы двое дежурили. Он и ты. Так ведь?
— Так, — Анфиса, слегка краснея и загадочно улыбаясь, подкрутила один вентиль.
— Кто же мог сделать?
— Не знаю. — Подкрутила другой вентиль.
— Николай пьяный. Значит ты накидала в мой чан брюквы. По ошибке, что ли?
— Один по ошибке в чужой карман залез. — Анфиса уставилась на манометр. — И срок схлопотал. Я ошибаться не люблю. От этого одни неприятности.
— Зубы-то не заговаривай. Скажи честно — ты?
— Ага, сейчас разбежалась. У меня у самой чан пустой, а я буду твой наполнять. — Говорит вроде убедительно и серьёзно, а сама краснеет как помидор на подоконнике.
