Я напрягся. Топот усилился. Я напрягся больше, приготовился. Если анчутки выскочат, а они по одиночке не ходят, то будут знать, что я здесь. Что они тогда сделают, мне не предугадать. Анчутки хоть считаются безобидными, но я знаю, как много существ исказили в угоду разным штукам. Вплоть до того, что часть правды и вовсе забылась.
А потому что посчитали, что их не существует. Очень зря. Очень.
Цокот усилился.
Я пшикнул баллончиком наугад. Негромкий стук, и на меня свалилась дверца шкафчика. Я охнул, придавленный ею. И услышал смех. Шалят, мелкие твари. Я попытался подняться, но на меня что-то прыгнуло. В глазах потемнело.
Я заорал.
Включился свет, открылась дверь. Катька влетела со сковородкой наперевес. И когда успела эту штуку взять? Я не спросил, пытаясь выбраться из-под дверцы. Знатно меня приложило. Думал, что сдохну. Прямо по легким прилетело.
Катька подняла дверцу и помрачнела.
– Как ты ухитрился ее сорвать?
– Это не я, – я кисло улыбнулся, – это анчутки. Хочешь верь, хочешь нет.
Катя спорить не стала. Она подала мне руку, и я ухватился за нее без ложной гордости. Поднялся и стряхнул с себя какую-то пыль, похожую на темные волосы. Скорее всего анчутья шерсть.
Катя вывела меня, прихрамывающего, наружу. Усадила на диван и дала мне в руки тарелку с пиццей. Видимо, готовить она так и не научилась. Я и то мог сварганить себе что-то приличное и поделиться с друзьями.
Те не ругали, даже ели.
– Ну что, справился? – хмуро спросила она.
– Нет, – признался я, – странно, я думал, что это средство подействует.
– Я слышала какой-то вопль.
Я промолчал. А что мне оставалось делать? Не признаваться же в том, что это я сам орал, как ненормальный. С другой стороны… можно будет и признаться, если я не справлюсь.
– Надеюсь, тебе не придется сжигать дом.
– Зачем? – Катька постучала по виску пальцем.
– Затем, что иначе от них не отделаться. Можешь продать квартиру. Пусть черти новым жильцам достаются.
Катькина совесть боролась с Катькиной жадностью. Победила, как ни странно, совесть. И Катька пошла на кухню, принесла еще одну банку пепси. Я приложил ее к ноющей груди.
– Я еще одну штуку придумал, – сказал тихо, чтобы анчутки не услышали. – Ты со мной?
– Изи, – отозвалась Катька. Я улыбнулся, услышав наше кодовое слово.
Действительно, изи…
Поужинав, мы выключили свет и оставили свечку. К счастью, у Катьки где-то завалялась одна с прошлых гадальных времен. Я не стал спрашивать, что они себе нагадали. Главное, что свеча есть.
Свечка тускло озарила комнату, вернее, ее кусок. Мы с Катькой сели рядом на диван, я уместился на тигриную голову, Катька на тигриный хвост. И мы стали ждать. Потом я понял, что ждать мало, нужно заняться гаданием. А вот в этом я не очень разбирался.
– Катька, как там гадают? – шепотом спросил я.
– На картах, но я так поняла, тебе не карты нужны.
– Верно, – точнее, нужны, но одна.
– Зеркало, но там две свечи. Давай конфету? Повесим ее под потолок и будем призывать чертиков.
– То, что надо. – обрадовался я.
Мы добыли шоколадную конфету и засунули ее на перекладину с занавесками. Затем сели рядом со свечой и начали заунывно бормотать: «Чертик, чертик, появись».
Проговорив так эту мантру раз пятьдесят, мы покосились в сторону занавесок. Там ничего не происходило. Мы продолжили завывать, надеясь, что соседей сейчас нет дома, или они смотрят очень громкое шоу. Потому что вряд ли бы они оставили без внимания наше занятие.
Тишина.
Мы поднажали.
Кто-то негромко рассмеялся. Так не смеются даже дети, даже куклы. Это тихий, звенящий смех, словно ложкой по краю стакана. И он приближается, ненавязчиво, неотвратимо. И очень больно.
Больно по ушам.
Катька закрыла уши, мне тоже стало не по себе. Но я мужественно терпел, не видя другого способа, как не терять ситуацию из-под контроля. Смех приближался, на карнизе что-то зашуршало, закопошилось даже. И снова тишина. Сработало. Я ухмыльнулся и кивнул Катьке.
Та поднялась и взяла мой баллончик. Надеюсь, у нее все получится. Потому что я боялся, что ничего не выйдет, и я эту проклятую карту не найду.
Но надо постараться, иначе придется жечь квартиру. А Катьку я здесь так не оставлю. Что бы она не говорила.
Катька добралась до карниза и наставила баллончик. Я об этом почти догадывался, представляя внутренним взором, а сам подходил к ванной. И нырнул туда, стараясь не хлопнуть дверью. Темно, но у меня есть фонарик. Фонарик – лучший друг человека, а вовсе не… кто? Да нет, от собаки я бы не отказался сам.
Посветив фонариком, я заглянул под ванну. И ничего там не увидел. Скривившись, я засунул туда руку, стараясь не думать о том, как там скользко, сыро и противно. Было действительно сыро и противно. Но я держался и не ныл. Я же крутой перец, что мне там скользкий пол. Тем более, что туда никто не гадил. Хотя, кто знает этих анчуток…
Чуть не поперхнувшись, я поскреб ногтями по полу. Карты я не нащупал, зато мои пальцы впились в что-то мягкое.