Вместо неё по коридору шёл профессор Завьялов, суровый старик из отдела теоретической механики. Человек, который однажды назвал его диссертацию «юношескими фантазиями».
Завьялов остановился как раз на месте катастрофы. Хмуро огляделся. Убедился, что один. А потом присел на корточки, достал из портфеля маленький бумажный пакетик и высыпал его содержимое — хлебные крошки — в щель у плинтуса. Для мышей, которых все ругали, но тайно подкармливали.
Этот крошечный, нелепый акт тайной доброты от человека, которого Алёша считал бездушным монстром, на секунду выбил его из колеи. Эта мысль не укладывалась в его чёрно-белые схемы. Она торчала из них, как неверный результат в отлаженной программе.
Но она тут же утонула в новой, горячей волне собственного унижения. Он снова сжал в кулаке мокрый, бесполезный лист бумаги.
Вечером кафе «Зерно» пахло жжёным кофе и чужими разговорами. Алёша забился в самый дальний угол, пытаясь спрятаться от самого себя. Лаборатория сегодня давила стенами.
Перед ним лежала стопка салфеток. Он пытался восстановить на одной из них погибшую формулу.
Колокольчик над дверью звякнул.
Алёша не поднял головы. Он знал: если поднимешь — случится плохое. Это был его личный, безотказный закон природы.
— Снова вы, профессор!
Он снова не ошибся. Его личный закон Мёрфи сработал безупречно. И у этого закона было имя — Лена.
Она стояла у его столика с подругой, улыбалась. Он был в ловушке.
— Решили сменить обстановку для великих открытий?
Он судорожно скомкал салфетку, пряча формулу в кулаке.
— Я… — мозг лихорадочно сканировал варианты. — Эмпирическим путём подбираю оптимальную кофейную константу. Для бодрости.
Её подруга хихикнула. Лена лишь улыбнулась шире.
Подошёл официант.
— Что будете заказывать?
Паника. Простая бытовая задача. Минное поле.
— Мне… э-э-э… латте. Нет, капучино! — произнёс он слишком громко. — С корицей. Без. Просто… воды.
Он махнул рукой, пытаясь отменить весь этот словесный хаос. Локоть сбил высокий стакан с водой, который уже стоял на столе.
Мир сузился до летящего стакана. Секунда растянулась. Холодный шлепок воды по рукам вернул его в реальность.
Вода залила стол, его руки, телефон и ту самую скомканную салфетку. Тонкие графитовые линии, которые он только что нанёс, расплылись.
Снова.
Тишина за столиком стала вязкой, она заполнила уши, как акустическая пена.
И снова она его спасла. И это было хуже всего.
— Ой, ничего страшного! — Лена подмигнула официанту. — Тряпку, пожалуйста. И два двойных эспрессо.
Она повернулась к Алёше. Он сидел, оцепенев, глядя на мокрое пятно.
— Бывает, — сказала она тихо, почти по-дружески. — Это называется «повышенная энтропия в локальной системе». Давайте, я закажу вам кофе? Нужно перезагрузить процессор. Идёт?
Её доброта. Её лёгкая ирония. Её непринуждённое использование его же терминов.
Это было не спасение. Это было публичное признание его полной несостоятельности. Он не был равным. Он был… проектом. Ходячей катастрофой, которую нужно опекать.
Он смотрел на расплывшуюся на салфетке формулу. Символ его тройного провала за день. Всё, к чему он прикасался в этом мире, превращалось в жалкий, бытовой беспорядок.
— Нет. Спасибо. — Голос был глухим и чужим. — Мне пора.
Он встал, пробормотал что-то похожее на извинения и вышел из кафе, не глядя.
Ночной воздух был холодным и трезвым. Он шёл по пустынной улице, и впервые за весь день не чувствовал ни стыда, ни паники. Он не чувствовал ничего.
Только абсолютную, холодную ясность, как у выверенной до микрона линзы.
Хватит.
Хватит быть ошибкой в чужих глазах.
Весь этот мир — это плохо написанный код, полный социальных багов и нелогичных протоколов. И если никто не может его исправить…
Это сделаю я.
Я напишу патч.
Патч для реальности. Для своей реальности.
Алёша ускорил шаг. Его путь лежал обратно в НИИ, в его лабораторию. Но на этот раз он возвращался туда не как жертва.
А как создатель.
Ночной воздух не лечил — он был просто смесью газов, которую Алёша методично вдыхал и выдыхал под гулкий ритм собственных шагов по пустым улицам.
Решимость, родившаяся в кафе из унижения, не испарилась. Она сжалась внутри в твёрдый, холодный комок, похожий на кусок металла. Больше не было ни паники, ни стыда. Только масса. Плотность. И вектор, направленный точно в сердце хаоса.
Тяжёлая дубовая дверь НИИ издала протяжный скрип, и его эхо, затухая, покатилось по бесконечным коридорам. Здесь, в царстве тишины, пыли и казённого линолеума, стёртого до бетонной кожи, Алёша был дома. Каждый шаг — по своей территории.
На вахте дремал Семёныч, уронив голову на сканворд. Не шелохнулся.
Мир спал. Лучшее время для работы.
Лаборатория встретила его знакомым запахом остывших схем и застарелой пыли. Алёша не стал включать верхний свет. Только щелчок тумблера настольной лампы, и жёлтый конус вырвал из темноты его алтарь. Его операционную.