— Зовут его Кондратий Степанович, — рассказывал Жердяй про анархиста,— художник он. Картин у него полно, всю избу разрисовал. Если он пьяный — слова не даст сказать, если с похмелья — то вовсе прогонит, а если трезвый — тогда, может, и уступит лодку.
Изба сельского художника поразила Мишу прежде всего смешанным запахом овчины, олифы, масляных красок, сивухи, огуречного рассола и прокисших щей. Она была довольно вместительной, но заставлена необычными для крестьянской избы вещами: мольбертом, коробками красок, старинной, видимо привезенной из города, мебелью.
Но поразительнее всего было то, что и изба, и все предметы в ней были разрисованы самым странным и даже диким образом.
Стены — одна зеленая, другая желтая, третья голубая, четвертая и вовсе не поймешь какая. Печь вся в разноцветных квадратиках, ромбах и треугольниках. Полы желтые.
Потолок красный. Скамейки вдоль стен коричневые. Оконные рамы белые. Ухваты возле печи и те были разных цветов, а кочерга красная. Только городская мебель сохраняла свой натуральный цвет, но было ясно, что и до нее доберется эта деятельная кисть.
Художник сидел на лавке и что-то сосредоточенно строгал. Редкие на висках, но длинные сзади волосы рыжими мохнатыми космами опускались на белый от перхоти ворот толстовки, не то бархатной, не то вельветовой, изрядно вытертой и перепачканной всевозможными красками. Шея была повязана грязной тряпкой, изображавшей бант. Он поднял на ребят мутные голубые глаза и тут же опустил, продолжая свою работу.
— Мы к вам, Кондратий Степанович, — сказал Жердяй.
— Зачем? — спросил художник низким, глухим басом, неожиданным в атом маленьком и тщедушном человечке.
Жердяй показал на Мишу:
— Начальник отряда к вам пришел.
Художник опять поднял голову. Взгляд его остановился на Мишином комсомольском значке.
— Комсомол?
— Комсомол, — ответил Миша.
— А кто я есть, тебе известно?
— Вы художник.
По убеждениям?
— Не знаю, — едва удерживаясь от смеха, ответил Миша.
— По убеждениям я есть анархист-максималист,— важно объявил Кондратий Степанович.
— Мы хотели попросить у вас лодку на два дня,— сказал Миша.
— Анархисты-максималисты, — продолжал Кондратий Степанович,— не признают власти. По отношению к советской власти — нейтралитет. В опыт не верим, но и не мешаем. Вот так…— Больше ему нечего было сказать о своих политических взглядах, и он повторил: — Вот так… — И снова начал строгать.
— А лодку дадите? — спросил Миша.
— Зачем?
Миша уклончиво ответил: — Нам надо съездить в одно место.
— Анархисты имеют отрицательное отношение к собственности, — витиевато проговорил Кондратий Степанович.— Почему лодка моя?
Миша пожал плечами:
— Говорят, что ваша.
— Зря говорят! Привыкли к собственности, вот и говорят. Все общее.
— Значит, нам можно взять лодку?
— Берите, — продолжая строгать, сказал Кондратий Степанович.
— Спасибо! — обрадовался Миша.— Мы ее вернем в целости и сохранности.
Жердяй тихонько толкнул его в бок:
— Ключ проси!
— Тогда дайте нам ключ от лодки,— сказал Миша.
Кондратий Степанович сокрушенно покачал головой:
— Ключ… Трудное дело…
— Почему? — обеспокоенно спросил Миша, начиная понимать, что получить лодку будет вовсе не так просто, как ему показалось.
— Ключ — это личная собственность.
— Ну и что же?
— Лодка — общественная собственность, пользуйтесь, а ключ — собственность личная, могу и не дать.
— Что же нам, замок взломать?
Кондратий Степанович скорбно покачал головой:
— Экс-про-при-ация! Нельзя без общества.
— А мы всем отрядом,— нашелся Миша.
Кондратий Степанович еще печальнее качнул головой:
— В милицию заберут.
— Ведь вы не признаете милиции, — ехидно заметил Миша.
Совсем упавшим голосом художник сказал:
— Мы не признаем. Она нас признает.
— Мы бы вам заплатили за лодку, но у нас нет денег, — признался Миша.
Кондратий Степанович отрицательно замотал головой:
— Анархисты-максималисты не признают денежных знаков. — И, подумав, добавил: — Обмен — это можно.
— Какой обмен?
— Ключ я дам, а вы взамен дадите мне подряд на оборудование клуба.
— Что за подряд? — удивился Миша.
— Клуб вы устраиваете? Украсить его надо? Вот я его и оформлю.
— Но ведь мы делаем его бесплатно.
— Плохо,— поник головой художник. — Труд должен вознаграждаться.
— Ведь анархисты не признают денег, — опять съехидничал Миша.
— Я не говорю — оплачиваться, а говорю — вознаграждаться, — пояснил анархист.
— Ребята вам за это картошку прополют, Кондратий Степанович, — сказал практичный Жердяй.
— Эксплуатация, — задумчиво пожевал губами художник.
— Какая же это эксплуатация! — возразил Миша.— Вы вложили в лодку свой труд, а мы вам поможем своим трудом.
— Разве что так, — размышлял вслух Кондратий Степанович. —
— Как только вернемся, — ответил Миша, — дня через два.
— Ладно уж, — согласился наконец художник, — и насчет клуба подумайте. Я его так оформлю, что и в Москве такого не найдется.
Он снял со стены и протянул Мише ржавый ключ.
— Хорошо, — радостно говорил Миша, пряча ключ в карман.— Мы обязательно подумаем насчет клуба.
Жердяй снова подтолкнул его:
