Он стоял на площадке полчаса или час. Квартира точно вымерла. «Нет дома», — подумал Валентин с каким-то неясным чувством, в котором смешались и облегчение, и досада, и даже вспыхнувшее вдруг озлобление против Геты.
В глубине этой тишины, этого невозмутимого покоя, сгустившегося за дверью, пробудился телефон. Подошла мать Геты.
— Анечка!
Снова тишина, — должно быть, неведомая Анечка что-то говорила там, на другом конце провода.
— Ни в коем случае! Боже тебя сохрани!
Тишина.
— Там же негде купаться! Там же рынка фактически нет! Нет, нет, ты сошла с ума!
Голос еще долго убеждал Анечку не ехать куда-то, где нет ни рынка, ни купанья, нет грибов, ягод, — одни комары. Голос звучал из другого, беспечного мира, и Валентина вновь стало томить ощущение, возникшее еще на вокзале, а может быть и раньше. Ощущение решетки, невидимой решетки, отделяющей его от жизни, бушующей вокруг, просторной и привольной.
Речь шла теперь о каком-то артисте, видимо очень понравившемся неугомонной Анечке, так как мать Геты сказала:
— А мне не очень… Гета говорит, он переигрывает. Она права, по-моему. Знаешь, она ведь у нас авторитет по искусству.
Смех. Опять тишина.
— У нее?.. Ничего, все по-прежнему.
Рычажок звякнул. Тишина затопила все. «Геты нет дома», — повторил себе Валентин.
А впрочем, все равно… Решетка, за которой он метался сейчас, беспощадна, как никогда. Она перед ним, и медная дощечка с именем профессора Леснова, по которой Валентин провел ногтем и тотчас отдернул руку, — это осязаемое звено решетки.
У Геты все по-прежнему… Да, конечно! Ах, актер переигрывает! Какие еще у нее заботы?
А какой актер? Валентин перебирал в памяти виденные спектакли. Кто переигрывал? Мысли его путались, он не мог вспомнить даже названия пьес, все слилось в пестрый, крутящийся сгусток лиц, декораций. Он оборвал эти назойливые поиски, упрямо сказал себе, что Гета вчера была в театре. Да, вчера, когда он лежал, закрыв платком глаза, на скамье в зале ожидания.
Кто-нибудь из хлыщей, увивавшихся около Геты в субботу, в день ее рождения, пригласил ее. Ну ясно! Ипполит или еще какой-нибудь вундеркинд…
Теперь даже безмолвие за дверью злило Валентина. Там все по-прежнему, им там нет никакого дела до него… Он медленно спустился, вышел на улицу. Огромный грузовик пронесся, грохоча, рядом с тротуаром. Валентин отскочил, потом печально улыбнулся. Эх, пусть бы наехал! Тут, под ее окном…
Затем все стало гаснуть в вязкой, удушающей усталости. Все — и гнев, и боль, и мысль о Старшем, о мстителе за спиной.
До сих пор самая мысль явиться ночевать в общежитие или к тете Наталье пугала его, — ведь эти его адреса слишком хорошо известны. Теперь он взвешивает, где все-таки безопаснее, и делает при этом мучительное умственное усилие. Пожалуй, лучше к тете…
Найдут?.. Все равно!
— …Пришел, — тихо говорит Наталья, впуская Чаушева. — Спит… Ой, будить жалко!
— Не надо пока.
Они улыбаются друг другу — Чаушев и Наталья, когда-то красивая, отчаянно бойкая, теперь расплывшаяся, присмиревшая. В глазах не огонь молодости — спокойный свет доброты.
Чаушев доволен. Он рад за Савичева: нашелся, цел и невредим. Мало ли что могло случиться, пока «Форд», Лапоногов и прочие на свободе. Кроме того, Михаил Николаевич испытывал и профессиональную гордость: гипотеза его начинала оправдываться.
В столовой чисто. Щурится румяная матрешка на чайнике, белеют кружевные покрывала на швейной машине, на полочках с вазочками. На столике под приемником шитье самой хозяйки. Портрет механика Кондратовича — скуластого, с лихо закрученными вверх усами. Человек, который был примером честности, сердечного внимания к товарищам…
Чаушев понял сразу: Наталья и не подозревает, какая беда постигла ее племянника. Здесь, в этой семье, ни на ком не было пятна.
— Спрашивали его?
— Мужчина какой-то… Я ему, как вы велели, болен, говорю, не встает. Рявкнул по-медвежьи: «Ладно!» И трубку повесил.
— Отлично, — кивнул Чаушев.
— А Валя… Едва вошел — меня, говорит, ни для кого нет дома, тетя Наташа. Сказать ничего не могу, говорит. После… Шатается, вроде и вправду больной. Замучили вы его.
Так и есть! Решила, что он выполнял какое-нибудь задание. И не удивилась, ведь Савичев бывает в порту, на пароходах со студенческой бригадой грузчиков. Пока все ясно в честной голове Натальи. Это очень, очень тяжелая обязанность войти вот в такой дом и сказать: близкий вам человек совершил преступление.
Но что делать? Чаушев смотрит на часы. Верно, дома уже дожидается Стецких. Пора будить парня.
— Прочитайте-ка! — слышит Чаушев. — Заглянула я, а он спит на диванчике своем, одетый.
Два клочка, разорванная почтовая открытка: «Мы долго, может быть, никогда не увидимся. Я недостоин тебя. Любящий тебя В.».
— Леснова, профессора дочка… Невеста с форсом. Куда ему! Он ведь телочек… И в кармане пусто. Не в свои сани полез, бедняжка.
«Э, да разве в этом только дело!» — хочется сказать Чаушеву. Он отодвинул клочки и молчит. Ему жаль Наталью. Однако надолго ли можно сохранить ее иллюзии, ее чистого, честного Валю! Ну, еще на несколько минут…
