Так и оказалось. Пока мы в комнате завтракали, Вилли Максович превратил эпопею с пристыковкой «Челси» к башне МИДа и последующей беготней с носилками в одну большую байку – приятное дополнение к моему омлету. При этом Фишер почти не отклонялся от истины, однако свое участие старательно преуменьшал. Как-то ему ловко удалось сделать главным героем наших похождений веселого и находчивого меня, а самому остаться всего лишь комическим персонажем на подхвате у славного Иннокентия. Сперва я удивлялся такому перевертышу, но быстро смекнул, что скромную роль оруженосца старик выбрал себе неспроста. Под конец его рассказа я вполне примирился с фантастическим образом молодого чудо-богатыря и даже начал гордо расправлять плечи и надувать щеки.
Антипохмельная таблетка Фишера, его рассказ и мой омлет подействовали: журналисту заметно полегчало. Более того – в его памяти всплыли еще несколько картинок. Он вспомнил, например, мидовский гобелен с Добрыней, китайские вазы, двойного Ганди, наше перемещение ползком и группу вооруженных кирасир. Последних он, правда, счел сперва алкогольным бредом, но мы с Вилли Максовичем дружно убедили его, что потешные войска действительно пробегали мимо.
– Так, может, и поляки там были на самом деле? – осторожно спросил Каретников. И когда мы заверили его, что паны в конфедератках тоже не привиделись, облегченно вздохнул: – Спасибо, успокоили. Я-то был уверен, что эта толпа уж точно мой глюк, на профессиональной почве.
– А что, у вас проблемы с Польшей? – заинтересовался Фишер.
– Наоборот! – помотал головой Каретников. – Ни малейших, это и удивительно. Русских там традиционно не слишком любят и с репортерами из России раньше не церемонились. Но с тех пор, как их президент Дудоня объявил о визите в Москву, Польша для наших просто сказка наяву. Я сам там был в командировке неделю назад, лично убедился. Чиновники обхаживают собкоров российских газет, как кавалергарды барышень. Ребята, которые вместе со мной вернулись из Варшавы, уже рвутся обратно: у них там теперь доступ в любые кабинеты, льготы на брифингах, бесплатный буфет с зубровкой в правительственном пресс-центре, лучшие места на парковках, культурная программа класса люкс и чуть ли не почетный эскорт…
– Короче говоря, не страна, а рай земной, – усмехнулся Фишер.
Хозяин квартиры задумчиво почесал переносицу:
– Для нас – возможно, но для аборигенов… Хм, я бы так не сказал. Последнее время там вообще странная чехарда, как будто все с ума посходили. Не видели во вчерашнем номере заявление польского ПЕН-клуба? – Не вставая с места, Каретников протянул руку к пачке газет у стола, взял верхнюю и прочел: «Пресловутая политика стыда уступает место политике бесстыдства, все больше смахивающей на сознательную провокацию. Провокационный характер этой политики выражается в санкционировании обнаглевших от своей безнаказанности патриотов в масках, которые все чаще выходят на массовые манифестации с крайне расистскими лозунгами и слишком хорошо знакомой всем неофашистской символикой». И так далее. Польские пеновцы – люди сдержанные, и если уж они заявляют такое, значит, действительно припекло…
– Знакомая история, – нахмурился Фишер – У них, я гляжу, пионерчики покруче, чем в России.
Каретников с досадой щелкнул ногтем по газетному листу:
– Удивляюсь я нашему главному. Польские новости – это вообще гвоздь, если не для первой полосы, то для второй наверняка. Но мы текст набрали не двенадцатым кеглем, а десяточкой и всунули на последнюю полосу, рядом с рекламой. Я привез интервью с их оппозиционером Михником – так оно до сих пор не вышло. Не может это быть случайностью! Пронин подружился с Дудоней, а о друзьях, как о покойниках, плохо писать – ни-ни-ни. Только один сладенький позитив. Наша свобода слова уже давно похожа на ощипанного павлина: ни красоты, ни полета, одно название, что птица. Сверху наедут на учредителя, учредитель нагнет главреда, главред придавит секретариат, и вот вам результат. Завтра с утра схожу в редакцию, потребую у начальника подробностей: за мое участие в полете на дирижабле он мне кое-чем обязан.
– Но про наше с Иннокентием участие пока ни слова, – напомнил Фишер. – Как договорились.
– Могила! – Каретников провел пальцем по горлу. – Только в день икс. Но и вы не забудьте: у меня на ваш бывший и будущий контент теперь эксклюзив… Только, ради всего святого, когда будете общаться с Рыбиным, таких импортных слов не употребляйте. Иностранными лейблами на одежде тоже не сверкайте, а патриотизма замесите погуще, он это любит. Уловили мысль?
Вместо ответа Вилли Максович поманил нас в прихожую, где оставил на вешалке свой кожаный плащ, приподнял его за лацкан и гордо объявил:
– В шестьдесят седьмом куплен, и все сносу нет. Фабрика «Большевичка», город Москва. За такой патриотизм Рыбин нас не просто полюбит, а к сердцу прижмет, как родных…
Через несколько минут, когда мы, простившись с журналистом, вышли из его квартиры в подъезд, я уважительно пощупал рукав раритетного плаща и спросил у Фишера:
