– Эх, Герка… Вот смотрю я на тебя: ну кому твои пятерки-то нужны? Хоть бы в школу вызвали когда, хоть бы побил кого, что ли… Лошком твой сын растет, задротом! Докторишкой хочет стать. Белый халатик, чистые ручки! Весь в своего родного папашу, наверное… – Витек ухмылялся, с предвкушением ссоры азартно глядя на мать. Но та молчала. Ни разу она не вступилась за сына, не одернула этого мерзкого, рыхлого, тупого борова. Герман оправдывал ее тем, что мать боится Витька. Отчасти так и было. С фабрики его вытурили за пьянство, и теперь все время он проводил дома, цепляясь к жене и пасынку. В основном, доставалось матери. Витек бил ее почти каждый день, но она молчала, продолжая вести себя так, словно ничего не произошло. Проспавшись, Витек извинялся, просил прощения, и дверь родительской спальни закрывалась на защелку. Слушая как скрипит старая кровать под пыхтение Витька, Герман сжимал кулаки в бессильной злобе. К тому времени он четко понял, что врачом ему не быть. Учеба в медицинской академии стоила целого состояния, а поступить на бюджет не было никаких шансов. Но с мечтой о медицине Герман не расставался. Ради нее он терпел унижения Витька, молчаливое предательство матери, сцены их скандалов и примирений. После девятого класса Герман поступил в медицинское училище, твердо решив, что параллельно станет работать медбратом и копить на учебу в академии. Все сбережения из своей копилки он пустил на взятку коменданту студенческого общежития. Комнаты давали только иногородним, но оставаться дома было невозможно. После официального зачисления в училище Герман собрал вещи и переехал в общагу. Мать и Витек, кажется, этого даже не заметили.
После второго курса Герман какое-то время работал санитаром в районной клинической больнице. Старое, обшарпанное здание на краю города, с разбитыми подъездными дорожками и клумбами из шин – обитель убожества и нищеты, апофеоз краха местной оптимизации здравоохранения. В этих стенах, пропавших подгорелой кашей и хлоркой, казалось, собралась квинтэссенция безнадеги и разрухи маленького городка на Волге. Да еще и отделение досталось сложное: паллиативка. Старики, доживающие свой век в больничных палатах. Вообще-то это место называлось "сестринским уходом", что звучало мягче и по-доброму. Улыбчивая полная медсестра на плакате сидела возле румяной, седовласой бабулечки. "Старость в радость!" – яркие, алые буквы горели на фоне облезлой, зеленой стены больничного коридора. В воздухе висел запах мочи, который не могли истребить ни хлоркой, ни ежечасным проветриванием. Он въелся в окружающую действительность, стал частью стариковского мира, вместе с ежедневными капельницами и окриками суровых санитарок.
– Не давай им спуска, Герка! – говорила Нина Иванна, толстая, старшая медсестра. – ты, по первости, жалеть их будешь, слушать бесконечные рассказы начнешь, а они и рады. Не смей! Если присядут на уши, то не отвертишься. Знаешь, кто эти старики по большому счету? Вампиры! Вон видишь, ту, сухонькую бабуленцию? Как прицепится, как начнет про свою жизнь рассказывать, все – пиши пропало! Они своим нытьем энергию нашу жрут, подпитываются! А ты парень молодой, вкусный во всех отношениях. Берегись, Герка, ох, берегись!
Герман слушал ее молча, временами загадочно улыбаясь. То, что он молодой и "вкусный", он уже знал и умело пользовался этим. Его смена начиналась вечером. Когда основной персонал расходился по домам, а старенькая постовая сестра, сняв смешной колпак, отправлялась спать в сестринскую, Герман открывал своим ключом скрипучую дверь с новенькой табличкой "Зав. отделением". Марине Анатольевне было чуть за тридцать: самая молодая заведующая во всей больнице. Красивая, стервозная, с проблемами в семейной жизни: ее заинтересованный взгляд он заметил в первый же день работы, и не преминул этим воспользоваться. Когда вечером Герман принес ей истории болезни, она так же, как и сейчас, сидела на этом старом, продавленном диванчике. Ничего не говоря, он закрыл дверь на защелку, ошалев от собственной наглости. Марина молча погасила верхний свет, оставив только бледную, настольную лампу, и поманила его наманикюренным пальцем…
– Знаешь, а я ведь тебе работу нормальную нашла… – вздохнула Марина, когда они, голые, лежали под казенной простынкой со штампом "больница № 22". – Тут у нас рядом пансионат для пожилых есть, "Северный", называется. Может, слышал? Там заведующая моя однокурсница. Я ей за тебя поручилась. Чисто, красиво, ремонт новый. Там за деньги все, не по ОМС. И зарплата другая, конечно, и старики, может, не такие вонючие… – она тихонько засмеялась. – Представляешь, вот мы сейчас здесь, с тобой, а за этой тонкой стенкой спит Марья Петровна девяностолетняя. Жутко, да?
