Герман лишь пожал плечами. Старики вовсе не казались ему жуткими, наоборот, в них было что-то цепляющее, и потому он часто рассматривал их, наблюдал. В шаркающей походке, подслеповатом прищуре, трясущейся голове ему чудилось уродство, приобретенное с годами. Старость превращала людей в жалкие копии их прежних, заставляя походить на оплывшие восковые фигуры. Исчезала улыбка, терялась легкость, со всех ног убегало здоровье. Тела были теперь вместилищем пустоты – пугающей, темной, отдающей страхом и несвежим дыханием. Почему-то Герман вспомнил куклу Катю, ту самую, которой оторвал голову в порыве гнева. Внутри нее тоже была пустота, и это поразило его еще тогда, в детстве. Неужели и с людьми так? Может, душа давно покинула эти дряблые, протухшие, кожаные мешки, и теперь они по инерции бродят, смотрят бесцветными глазами, бормочут бескровными губами, совершая одни и те же бестолковые движения? Может, мы все когда-то станем вот такими – сломанными, пустотелыми куклами?
– Эй, ты чего? – Марина приподнялась на локте, и Герман вздрогнул от неожиданности. Задумался, что ли? Так что насчет "Северного?" Пойдешь? Смотри, место хорошее. Долго не раздумывай. Ждать тебя там никто не будет. Только знаешь, Гер… Ты меня не забывай, ладно? Обещай, что будешь приходить!
Герман обещал. С "Северным" все сложилось как нельзя лучше: его взяли без всякого испытательного срока. Забирая вещи из больницы, Герман был счастлив и полон надежд. Теперь денег будет хватать не только на еду, но и на будущую учебу в мединституте! Жизнь снова была к нему благосклонна, и он всей душой ждал перемен. К Марине он больше не приходил, забыв о ней сразу же после увольнения.
Поначалу Герман всему удивлялся, сравнивая "Северный" с задрипанной больницей номер 22. Было отчего раскрыть рот: пансионат разместился в особняке, принадлежавшем в свое время местному инженеру-судостроителю. Как водится, после свержения царя хозяина дома обвинили в контрреволюционной деятельности, а после и вовсе сослали в Сибирь. Особняк национализировали, сделав из него школу, а потом – корпус политехнического института. Сменив нескольких владельцев, дом перешел в руки бизнесмена и мецената Петрова. Город рассчитывал, что тот откроет в доме музей, но Петров рассудил иначе, устроив в нем элитный пансионат-санаторий.
Он не был обычным домом престарелых. Здесь доживали свой век старики, чьи родственники могли позволить себе платить нехилые суммы каждый месяц. Содержание было образцовым: трехразовое питание, штатные врачи, ежедневные прогулки и даже собственный кинозал. По выходным бабульки в тысячный раз смотрели там "Вокзал для двоих" или "Москва слезам не верит". Правда, были и любительницы Жана Маре, роняющие слезы жалости к бедному Эдмону Дантесу и хохочущие над синелицым Фантомасом.
И все же инженерный особнячок был не прост. Многочисленные башенки, крылечки, стилизованные под готику стрельчатые арки и оконные проемы, латинские изречения над дверьми. "Beati quorum via integration est" – полустертая надпись красовалась над отдельным входом в западную башенку особняка. Долгое время она пустовала, считаясь в пансионате чуть ли не элитными апартаментами. Но с неделю назад Герман заметил в окнах башни свет. Заселили, что ли, кого?
