Он вышел вслед за Дединкой. На дворе она обернулась еще до того, как она ее нагнал: не то услышала, что он идет за ней, не то надеялась. Приятно было просто идти рядом с ней, плечом к плечу, тянуло взять за руку, но не мог сделать это посреди улицы, на виду у всех, но замедлял шаг, стараясь продлить этот путь. Дединка тоже не спешила, шла, будто отмеряя каждый шаг. В молчании они прошли с десяток шагов, вышли за ворота гостиного двора и направились к обиталищу Станибора. Вдруг Дединка остановилась и повернулась к Торлейву. Он тоже остановился.
– Ты взабыль… – неуверенно, с волнением начала Дединка, – смог бы нас от твоего князя оборонить? Наши бы отцы не поскупились…
Торлейв еще раз подавил тяжелый вздох. Как честный человек, он не хотел никого обманывать, хотя жалел о своем бессилии немногим меньше вятичей.
– Святослава не отговорить от похода. Не такой он человек, кого можно дарами дома удержать. Дары ему что – за ним, если мать и жена не доглядят, весь год будет в одной рубахе ходить. Ему нужна слава победителя царства Хазарского, ему добиваться ее отец богов велел.
– Перун?
– У нас, руси, другой бог – Один. Ему золотой меч из волотовой могилы не просто так послан был, а как залог славы великой.
– И ты пойдешь с ним?
– Ну а как же я не пойду? У него и правда нет родичей по крови ближе меня.
Дединка подняла глаза. Они стояли лицом к лицу, Торлейв встретил ее взгляд почти в упор. Было уже за полдень, меж облаков проглядывали клочки бледно-голубого неба, и даже солнце, редкий гость в эту пору, золотило покрытые снегом крыши. Впервые за все время, что провел здесь, Торлейв увидел глаза Дединки при дневном свете. Они были серыми, как он и думал, но вокруг черного зрачка сияли яркие золотисто-желтые искры. Это было так необычно и красиво, что у него перехватило дыхание и он невольно взял ее за руки.
Она смотрела с надеждой и верой, и эта вера пронзала Торлейву душу. Как бы он хотел ее оправдать, но знал – ему это не по силам. Казалось, они смотрят в глаза друг другу первый и последний раз; вот-вот в мире что-то изменится, и она исчезнет.
– Если ты и впрямь нам добра желаешь… – тихо начала Дединка, и это означало: если твои глаза мне не лгут…
– Как бы я хотел суметь сделать вам истинное добро! – честно ответил Торлейв. – Но могу только совет дать: покоритесь ему без рати, тогда вам и вреда не будет.
Дединка отняла руки, со вздохом отвернулась и пошла дальше. Решать это не ей и даже не Добровану с Городиславом.
На другой день вятичи снова пришли к Станибору, но успеха не добились. Станибор был с ними довольно ласков, но ссылался на воеводу: дескать, Равдан брал полон, ему и решать. Побывали они у Равдана, подносили дары и ему. От Равдана они ушли наиболее удрученные.
– Чего они упрямятся? – спросил Торлейв у Дединки, удачно встретив ее за порогом гридницы, когда поблизости никого больше не было. – Чего тебя держат, что им нужно?
– Ой, молчи! – Дединка поставила наземь ведро и умоляюще сложила руки. – Он пуще всего боится, что ты про это дело узнаешь! – зашептала она, приблизив лицо к его лицу. – Если не желаешь гибели моей, не говори ему ничего!
«Ему» – надо было понимать, Равдану. Торлейв быстро заметил, что, как и Мистина в Киеве, воевода имеет в Свинческе влияния не меньше, чем князь, а боятся его больше. Если князь, даже среди руси, считался отцом всего рода-племени, посредником между людьми и богами, то воевода – вооруженная, карающая рука.
Впрочем, и о самом Станиборе забывать не следовало: тот юность свою провел среди вилькаев, зная, что жизнь его всякий день в опасности, и сохранил волчьи повадки.
Торлейв колебался: он не желал навредить Дединке, но не думал, что ее страхи оправданы. Не мог же Равдан полагать, будто Торлейв за месяц в Свинческе не заметил здесь девушку из вятичей и не выяснил, как она сюда попала. Да и сам Станибор, открыто держа ее у себя на дворе, едва ли видит здесь тайну.
Вятичи пришли еще раз, и снова напрасно.
– Добром тебя просим! – собираясь уходить, бросил Доброван Станибору. Хмурясь, опираясь на посох – знак его главенства над своим родом, – он, с его черными бровями и черно-белой раздвоенной бородой, напоминал опасного лесного духа. – А то будет у нас вся дружба врозь, а мы иную управу найдем…
При этом он бросил взгляд на Торлейва, сидевшего поближе, чтобы ничего не упустить.
– Это какую же? – удивился Равдан, не привыкший, чтобы ему грозили. – Ты о чем, старче?
– А вот увидишь. – Доброван встал, и двое его спутников тоже поднялись. – Не одна твоя сила есть на свете, сыщутся и посильнее тебя!
Вятичи ушли. Станибор и Равдан тихонько совещались, Торлейв сидел с непринужденным видом, как будто все видит, но не принимает близко к сердцу. Душу грела надежда: если вятичи с Оки не шутя рассорятся со смолянами, то кияне и Святослав смогут стать той «управой», в которой они нуждаются. Ему не терпелось пойти к Херстейну Топору обсудить это с вятичами, но бежать за ними не следовало. Нужно хитрее подойти…
